и … болью

Екатерина Меньшикова

В раздумьях о пережитом. Глава 7

< = Глава 6

20121212-102224.jpg

КАК КОРОВ РЕЗАЛИ
Не знаю почему, но мне не запрещали присутствовать при забое скота. И я во все глаза смотрел на это кровавое и жестокое зрелище. При этом я не испытывал ни страха, ни жалости, а воспринимал процесс очень спокойно, как данность, жизненно необходимую, для получения мяса. Причём, я хорошо знал сказку про то, как у девочки Хаврошечки зарезали её любимую коровушку. И как девочка не ела мяса любимой коровушки, и как девочка захоронила её косточки. И как на могилке коровушки выросла тростиночка, из которой девочка сделала дудочку. И как эта дудочка поддерживала девочку в трудные минуты, подсказывая ей, как поступить в каждой конкретной ситуации. Эта сказка мне очень нравилась, нравилась своей трогательностью и будила сочувствие к девочке и жалость к коровке. Но это была умозрительная жалость, которую я не проецировал на конкретную, живую нашу корову, которую предстояло забить. Более того, я ждал этого забоя, ждал, когда закончится процесс разделки туши, ибо за этим следовало приготовление вкуснейших мясных блюд из «свежатинки» или «забоинки». То же самое было и со свиньями, когда их кололи…
И только один раз я по-настоящему переживал, когда папа сам зарезал козлёночка. У нас была коза, которая принесла 2-х козлят. Хорошеньких, сереньких и очень весёлых. Козлятки подросли на козьем молоке – их бабушка выпаивала, пока у козы шло молозиво и ещё некоторое время пока молоко припахивало молозивом. А потом тратить драгоценное молоко на козлят, когда в доме ребёнок, посчитали неразумным, и решили козлят зарезать и съесть.
В этот год с кормами оказалось туго и вместо коровы купили козу. Ясное дело, что молока от козы было немного. Коровы у нас были хорошие, отец сам выбирал их при покупке, для чего ездил в район, где и выбирал корову. И приводил домой обязательно «ведёрницу», то есть корову, которая при каждой дойке даёт не менее ведра молока. А это никак не сравнить с 2-мя литрами из под козы. Но для ребёнка, то есть для меня хватало и даже оставалось взрослым, как говорила бабушка: «Чаёк забелить»!
Вот этих козлят, которые весело скакали по комнате, делая уморительные прыжки. Козлята охотно играли со мной и пытались бодаться: у них на головках уже начали прорезаться рожки. Вначале это были маленькие бугорки, потом они подросли и стали ощутимыми выступами. Козлята, расхулиганившись, весело мемекали и гонялись друг за другом и за мной. Это были тоже дети, и как все дети, любили поиграть, и как все дети, быстро находили общий язык с себе подобными. Так что у меня с ними было полное взаимопонимание и дружеские отношения, основные на взаимной приязни. И когда сказали, что козлят будут резать, то со мной приключилась самая настоящая истерика, которой никто не ожидал, так как был многократный опыт моего спокойного участия в забое скота. Мне и объясняли, почему надо козлят зарезать – из-за отсутствия корма и помещения для их содержания, и обещали, что это будет очень вкусное мясо, зная, что я люблю мясную еду, но всё напрасно: я продолжал рыдать и просить не трогать козлят. Наконец, папе это надоело, и он сказал, что хватит нюнить, что это вопрос решённый, и завтра козлят зарежут.
Я долго не мог угомониться, и даже в постели перед сном долго всхлипывал и лил слёзы в подушку. Моё богатое воображение начало услужливо подкидывать мне душещипательные сюжеты из слышанных сказок. Особенно ярко мне представлялась сказка про сестрицу Алёнушку и братца Иванушку. И я додумался, что это и не козлята вовсе, а маленькие мальчик и девочка, которых злая колдунья заколдовала и подменила нам, а настоящих козлят увела с собой. Мне было очень страшно, и представлялось, что на месте козлят уже я сам и это мне предстоит пойти под нож и что папа может утром спутаться и вместо козлят взять меня, и я всё ощупывал себя, ожидая проявления колдовства: не покрылись ли мои ручки и ножки козлиной шерстью? А утром, я первым делом бросился к зеркалу и, увидев там себя обычного, немного успокоился, но для себя реши, что, как в сказке про Хаврошечку и её коровушку, не буду есть козлиного мяса. Так оно и было, я наотрез отказался от жареной козлятины, чем всех поверг в изумление, а папа даже обиделся: ему так хотелось порадовать сыночка свежим, нежным мясом!
Я потом неоднократно думал над этим эпизодом: почему я не боялся забоя скота вообще, а вот по поводу козлят так разволновался? Наверное, в этом есть истоки прагматического отношения к элементам жестокости в нашем мире и истоки сентиментальности. Сам стиль жизни, общепринятый уклад и порядок делают человека нечувствительным к чужой боли, если это считается в глазах всех нормальным, если это целесообразно и практично. Очевидно, здесь можно провести аналогию с гладиаторскими боями, зрелищем казни и прочими случаями лишения жизни людей и животных. Это нормально, если все считают это нормальным. Это нормально, если убийство приносит конкретную пользу тебе и окружающим: будь то кровавое и жестокое зрелище казни людей или рутинные убийства животных на бойнях. Гладиаторские бои – польза в виде зрелища, казнь – польза, ибо наказуется преступник или еретик, забой скота – польза, ибо появляется мясо. Но сердце человека, созданное Господом для любви ищет какую-то отдушину в море жестокости и появляется сентиментальность и извращённая любовь к кошечке, или собачке, или другому живому существу, которое можно опекать. Да мало ли примеров среди жесточайших людей мира сего, когда они души не чаяли в своих питомцах. Это было и в древние времена, и среди фашистов в Германии и среди НКВДешников в нашей стране.
И всё же я рад всем перепитиям своего раннего житейского опыта. Я сохранил главное – способность критически и трезво оценивать ситуацию, не скатываться в слезливый сентиментализм, не быть слюняво-жалостливым, но уметь сопереживать и принимать близко к сердцу чужую боль. И в то же время не относится ханжески к житейской необходимости, связанной с забоем скота. Бог дал нам в пропитание и растения и животных, чтобы в поте лица своего мы добывали хлеб наш насущный. Тут важно не упиваться жестокостью, не мучить зря животных ради собственного удовольствия, ибо это уже садизм, а значит извращение!
Итак, вернёмся к тому утру, когда предстояло резать корову.
К забою коровы готовились загодя и заранее. Договаривались с мясником. Я помню, это всегда был один и тот же человек, Василий Егорович. Небольшого роста, коренастый и крепкий, с большим красным лицом, рыжими усами и крепкими белыми зубами. Он был очень сильный и мог, взяв корову за рога, легко повалить её на колени. Бабушка говорила:
— Чего ему не быть здоровым! Он кровь живьём пьёт!
— Баб, а как это кровь пьёт, он что корову кусает? – спросил я с испугом, сразу представив себе дядю Васю, который, как волк, вцепился зубами корове в шею и пьёт её кровь, а по его рыжим усам стекают капельки крови – Баб, а может у дяди Васи усы рыжие потому что он кровь пьёт?
Все засмеялась, а бабушка сказала:
— А вот будем коровку резать, тогда всё сам увидишь.
Отец собрался идти к дяде Васе, договариваться, на завтра резать корову.
— Папа, а можно я с тобой пойду?
— Нет, сынок, я от дяди Васи сразу на работу пойду. Завтра всё увидишь сам.
— Пап, а почему всегда только дядю Васю зовём, а почему ты сам не можешь корову зарезать?
— Не могу, Миша, это надо уметь делать, навык нужен.
— А что, на мясника тоже учиться надо?
— А как же, любое дело требует умения, всему надо учиться.
Тут вмешалась бабушка:
— Быват, что человек и умет делать, а всё у него через пень колоду выходит. Да и рука у мясника должна быть лёгкая.
-А как это лёгкая, её что ли взвешивать надо?
— Нет, взвешивать не надо. А что лёгкая или тяжёлая, это правда. Если рука лёгкая, то скотина не мучается и мясо сладкое, а если тяжёлая, то и скотина намучается, и мясо в рот не возьмёшь.
— Как это, что его есть нельзя что ли?
— Есть-то можно, только вкуса в нём нет – трава травой!
Отец ушёл, а я долго размышлял, о том, что слышал. И про дядю Васю, и про его лёгкую руку, и про вкусное мясо. Скорей бы завтра!
Наутро во дворе всё было в движении, убирался хлев, стелилась свежая постилка из соломы, готовилась посуда: тазы, кастрюли, чистая клеёнка, полотенца и холстина. Бабушка в последний раз подоила корову и была с ней особенно ласковой. Она вообще при дойке разговаривала с коровой, а тут ни разу на неё не прикрикнула и находила для неё ласковые слова:
— Зорька, Зоренька, голубушка ты моя, кормилица наша! Хорошо ты нам послужила, послужи и сегодня ещё в остатний раз, а на нас не прогневайся!
Бабушка пошла в избу с подойником, полным молока, а корова, будто предчувствуя что-то, смотрела вслед бабушке большими лиловыми грустными глазами и замычала ей в след. Бабушка не оглянулась, а только махнула рукой и скрылась в сенцах.
Вскоре пришёл дядя Вася, в сапогах, в телогрейке и с большой сумкой. Он сразу прошёл в избу.
— Здоровы были, хозявы! Где тут у вас переодеться можно?
— Здравствуй, Вася, — ответила бабушка, — проходи вот сюды, в закуток, за печку
Мама тоже поздоровалась, и я сказал:
— Здравствуйте.
Дядя Вася мне ответил:
— Здорово, орёл! Ну что, сегодня с мясцом будем?
С этими словами дядя Вася скрылся за ситцевой, в синий с красным цветочек, занавеской, которая отделяла закуток за печкой от кухни. Занавеска висела на верёвочке (как говорила бабушка – снурке), по которой занавеску можно было передвигать. Но вот занавеска отодвинулась, и дядя Вася вышел в кухню. На нём были те же сапоги, а вот штаны – другие, и вместо телогрейки – пиджачёк, а поверх пиджака большой клеёнчатый фартук, надетый на шею и завязанный сзади тесёмками, так что весь перёд у дяди Васи от шеи до колен был закрыт фартуком. (Любой фартук бабушка упорно называла «запон»).
— Я чистую одёжу пока здесь оставлю?
— Конечно, оставляйте! – сказал мама, — там крючки есть для одежды.
— А я на них и повесил. А что Демитрий Васильич не будет? – спросил он про отца.
— Он обещал вскорости быть, пошёл отпроситься с работы, — ответила мама
— Ну что, пойдём работать, — полуспросил дядя Вася, и с этими словами вышел во двор, держа в руке свою большую сумку.
Дядя Вася подошёл к хлеву, поставил на лавку, стоявшую у стены хлева, свою сумку и достал оттуда топор, ножи и верёвки и всё это разложил на лавке. После этого вошёл в хлев. Там дядя Вася спутал корове ноги, ухватил её за рога, резко крутанул голову и повалил корову на колени. Корова коротко мукнула и осталась стоять на коленях. Она, было, попыталась встать, но спутанные ноги не позволяли ей этого сделать, и она испуганно смотрел на дядю Васю снизу вверх. Дядя Вася взял топор, встал перед коровой, поднял топор над головой, примерился, и с силой опустил топор на голову корове точно в середину между рогов. Корова взревела и дёрнулась, пытаясь встать, но дядя Вася выдернул застрявший в кости черепа топор и быстро нанёс ещё один сильный удар в то же место. Топор пробил кость и глубоко погрузился в череп. Из-под лезвия топора показалась алая кровь. Корова шумно вздохнула и повалилась на бок, из неё потекла моча и повалил кал.
— Вот и умница, — сказал дядя Вася, — умница, мясо чище будет.
Дядя Вася, не спеша, давая корове полностью помочиться и покалиться, взял большой таз и большой острый нож. Таз подсунул корове под шею и резки движением перерезал ей горло. Яркая, алая кровь густой струёю хлынула в таз. Кроме запаха навоза и коровьей мочи сильно запахло чем-то непередаваемо сырым и сладковатым. Так пахла свежая кровь. Дядя Вася взял большую кружку, подставил её под струю крови и наполнил до краёв, а потом с видимым удовольствием выпил, после чего обтёр усы приготовленным бабушкой полотенцем. Я почувствовал, что меня потихоньку стало мутить и подташнивать, но я усиленно глотал появившийся в горле комок и продолжал глядеть во все глаза, уходить не хотелось.
Вначале кровь била в таз тугою струёй и сильно пенилась, так как была перерезана и трахея, и воздух выходил из лёгких. Потом пена прекратилась, струя крови становилась всё тоньше и тоньше и, наконец, стала выходить отдельными каплями. Кровь в тазу на глазах темнела, превращаясь из ярко-алой в тёмно-красную и почти чёрную, она свёртывалась. Корова несколько раз дёрнулась, по её туше прошли судороги, вот она дёрнулась в последний раз и перестала двигаться. Она была мертва!
Тут подошёл папа:
— Здравствуй, Василь Егорыч! Ну что, работа пошла?
— Здорово, Демитрий Васильич! – ответил дядя Вася, Если хочешь, чтобы мясо было вкусным, никогда не торопись, дай стечь всей крови. Так что во время пришёл, сейчас подсобишь тушу подвесить и шкуру снять. Дядя Вася вынес таз с кровью во двор и поставил его на снег, прикрыл чистой холстиной. По договорённости, кровь забирал мясник. Я потом поинтересовался, зачем она ему, ведь кровь уже свернулась, и пить её нельзя? Мне папа объяснил, что из крови можно делать вкусную кровяную колбасу , или просто кровь жарить. И добавил:
— В Марксе всю кровь пускали в дело, но у нас в семье этого не любили.
У коровы отделили ноги, из которых потом варили такой вкусный студень или холодец. А бабушка называла студень не иначе, как холодное. (Кстати, я был позднее несказанно удивлён, когда в деревне услышал, что этим же названием называют ещё одно блюдо, которое готовили для раздольных деревенских застолий. Первый раз я его отведал на свадьбе двоюродного брата Фролова Виктора. Этим холодным так вкусно было закусывать самогонку и откушивать его с похмелья! Холодное представляло собой род окрошки из кислого кваса, в которую добавляли смесь отваренных сухих грибов, как правило, опят и отваренного гороха. Холодное заправляли ядрёной домашней горчицей и сметаной.)
Потом наступила очередь шкуры, которую снимали со всевозможным тщанием, чтобы, упаси Бог, не прорезать. Шкуры скупали татары, и прорезанная шкура, а так же шкура с большим количеством жира сразу падала в цене. Шкуру сразу присаливали и укладывали в большой мешок. На другой день её предстояло отвезти на сенной базар в приёмный пункт. Отделяли голову, извлекали «гусёк» — трахею и пищевод с висящими на них лёгкими, рубец (желудок и «книжку»), кишки, печень, почки, селезёнку, сердце. У коровы желудок двух камерный: в первый отсек желудка попадает пища в виде травы, сена, комбикормов и прочее. Это, зачастую, сухая, неудобоваримая пища. А чтобы она стала годной к перевариванию, пища смачивается обильно слюной и желудочным соком и размягчается в желудке. И вот тут-то наступает самое интересное: корова, после того, как нахватается корма, начинает неустанно трудиться, непрерывно отрыгивая из желудка комки пищи, тщательно пережёвывая их и снова глотая, но уже не обратно в желудок, а во второй его отсек – книжку. Так поступают все жвачные животные. Я был несказанно поражён этим фактом, что потому они и жвачные, ибо обязаны непрерывно жевать, жевать и жевать! Я наблюдал за коровой, и в самом деле, она всегда непрерывно жевала. И я думал, хорошо, что мы люди устроены не так как коровы! Куда это годится, всё время жевать и жевать, а когда же разговаривать, а как же петь. Действительно, вместо разговоров пришлось бы только мычать. Когда я много позднее прочитал книгу Волкова «Волшебник изумрудного города», я встретил там любопытный народец: жевунов, которые всё время жевали. И я всё ждал, что где нибудь будет написано, что жевуны произошли от коровы или состоят с ней в родстве! Должен сказать, что хорошо приготовленная требуха очень вкусна под горчичку и хрен! У Гиляровского можно прочитать в его книге «Москва и москвичи», что ни один кабак не обходился без очень наваристых щей из головизны, без требухи и студня. И всё это стоило копейки!
Потом тушу разрубили на части по правилам рубки: передок, задок, грудинку, рёбра крестец, оковалок и так далее. Эти большие куски туши на базаре поступали к рубщику, который рубил мясо для продажи. От рубщика, его квалификации, зависела продажа всего мяса без остатка по хорошей цене. Ведь покупатели стремятся купить побольше мякоти, а мясо без костей не бывает. Вот хороший рубщик и рубит так, чтобы каждый кусок выглядел как мякоть, а кость была бы вроде незаметной и небольшой. Папа с подачи дяди Васи, который тоже время от времени работал рубщиком, познакомился с хорошими рубщиками, и не скупился на их оплату деньгами и хорошим куском мяса. Зато и продажа мяса шла с лёту. Денег после продажи мяса коровы бывало больше, чем после продажи свинины и мне приходилось хорошо потрудиться, чтобы все деньги, вываленные большой грудой на стол, сложить по купюрам и пересчитать. Мне эту работу доверяли, и я был очень горд этим. Папа только спрашивал, сколько в какой пачке и записывал на бумажке. Конечно, взрослые потом деньги пересчитывали, но они были деликатны, и я этого никогда не видел и был уверен, что это я всё сам пересчитал и этим помог папе.
Естественно, после разделки туши был магарыч, была селянка, была жареная печёночка. Всё свежее и необыкновенно вкусное! Свежатинка или убоинка имеет непередаваемый вкус и аромат. Никогда лежалое мясо, а ещё хуже замороженное, не сравнится с парным! Мне очень нравились щи с головизной. И особенно я радовался, когда мне в тарелку попадался варёный глаз. Ничего более сладкого и вкусного я не знаю. Может быть, только сравним вкус мозга из трубчатых костей, который надо было вытряхнуть, постучав краем кости по дну ложки. Потом мозг посыпался солью, приперчивался и …. Да, это очень, очень вкусно! На деньги, вырученные от продажи коровьего мяса, приобретались поросята и корма для будущей коровы, и цикл повторялся снова. А какие-то деньги ещё и оставались, потому что после продажи мяса обязательно появлялись обновы. Это продолжалось, пока жив был папа, и пока он был с нами.
Глава 8 =>

Share
В соц. сетях
Рубрики раздела
Архивы