и … болью

Михаил Андреев

В раздумьях о пережитом. Глава 15

<= Глава 14

image001

ПРО    КУРЕНИЕ

    Я хочу рассказать, как я начал и бросил курить. Мне не пришлось избежать этого всеобщего бесовского увлечения, но, слава Богу, я сумел преодолеть этот соблазн и хотел бы, чтобы никто из моих детей и внуков не стал приверженцем этой пагубной привычки. Как это всё началось?

Мы, дети войны и наше детство проходило постоянно на улице. Родителям было не до нас, они практически целыми днями отсутствовали дома. «Всё для фронта, всё для победы!» — этому лозунгу была подчинена жизнь всей страны и жизнь каждой семьи. Тем более что такое положение вещей поддерживалось всей государственной политикой, законами и мощным репрессивным аппаратом в виде НКВД. Действовал драконовский закон о трудовой и производственной дисциплине, когда опоздание на 10 – 15 минут считался прогулом, а за прогул отдавали под суд и отправляли в лагеря на  несколько лет. Уважительной причиной признавалась болезнь в больнице или смерть. А наличие малолетних детей, инвалидов и престарелых не принималось во внимание.

И дети были предоставлены сами себе. Мы жили и воспитывались «улицей». Уличные авторитеты, мнение «улицы» было главным, что определяло нашу жизнь. Это была жизнь отличная от официально признаваемой морали и нравственности. Здесь были другие ценности и другие мерила, определявшие, кто что стоит. Здесь ценились бесшабашность, ухарство, презрение к закону и принятому порядку вещей. Здесь в авторитете были люди с уголовным прошлым, имевшие постоянные конфликты с милицией, которую иначе, как «мусором» не называли. В глазах пацанов идеалом был тип такого приблатнённого паренька с фиксой во рту. (Фикса – это коронка или вставленный на месте выбитого резца зуб, лучше всего, если фикса была «рыжей» то есть из золота). На голове у него еле держалась на затылке «фраерка» — маленькая кепочка с пуговкой наверху, маленьким козырёчком и обязательным переплётом над ним. Вот такие верховодили на «улице». Правили по законам блатного лагерного бытия, ибо тюрьма, лагерь были неотъемлемой частью быта того времени. Я пытаюсь и не могу вспомнить ни одной знакомой семьи, в которой кто-нибудь из родственников не был посажен и не побывал в заключении. «Улица» — это был реальный мир, параллельный официальному миру учебных заведений, производственных предприятий, общественных организаций. Мир со своей субкультурой, своими законами и правилами. И отношение к тюрьме, к аресту, к лагерю было очень терпимое, если не сказать больше. Была масса поговорок, определённо настраивавших, что арест в твоей жизни неизбежен, что его не избежать, что рано или поздно это произойдёт, а раз так, то нечего особенно волноваться. «От сумы и тюрьмы не зарекайся», «раньше сядешь, быстрей выйдешь» и так далее…

Мне было где-то между 4-мя и 5-ю годами. И нас было много. Это не удивительно, что я всегда имел вокруг себя массу ровесников и множество детей старше меня, а вот младших было много меньше. Мы были предвоенными, когда рождаемость была достаточно высокой, а потом пошли военные годы, когда мужчины в массе своей были на фронт, и детей рождалось мало. Детей вообще было бы много меньше, если бы государство не заботилось о демографии. Но это при коммунистах делалось, как всегда, без малейшей заботы о людях. Были под страхом уголовного преследования запрещены аборты. И женщины пускали на свет всех детей и желанных, и нежеланных, и случайных. Так плодилась нищета, ломались людские и, прежде всего, женские судьбы. Работающим матерям-одиночкам трудно приходилось поднимать детей, забота была – накормить бы! А уж о воспитании, где тут думать! Счастливы были те, у которых были бабушки или дедушки – вот они-то и были воспитателями по мере своих старческих сил и своего разумения. Кроме того, на них был весь домашний обиход. И хорошо ещё, что смотрели они за детьми, как умели, чтобы вовремя накормить и «загнать» домой ввечеру. Мне как раз повезло – у меня была бабушка!

Мы проводили летом на улице в хорошую погоду все дни напролёт. Старались прибиться к ребятам постарше. Мы уже знали, где они собираются и потихоньку подбирались к ним. Иногда нас прогоняли, но большей частью на нас не обращали внимания. Мы рассаживались на земле и с восторгом слушали их разговоры. У всех были кликухи – это было в порядке вещей. Среди подростков выделялся один пацан лет 14-ти. Его звали Николаем, но никто не звал его так. Все называли его Колька-Клям, а чаще просто Клям. Он ходил в рубахе с распахнутым воротом и отложным воротником, в брюках клёш, заправленных в сапоги с голенищами, смятыми в гармошку. Когда было прохладно, он одевал щегольскую и модную куртку «юнгштурмовку». В таких куртках, как я потом узнал, ходили немецкие комсомольцы в Германии до прихода Гитлера к власти. На голове маленькая кепчюлечка, а главное, слева верхний второй резец был с «рыжей» фиксой. Он уже конфликтовал с законом, имел неоднократные приводы в милицию и был поставлен на учёт, как несовершеннолетний правонарушитель. Отец его сидел в тюрьме и старший брат тоже. Мать промышляла на Сенном базаре, на толкучке торговлей, возможно и крадеными вещами.  Вот это был авторитет! Вся ребятня заглядывала ему в рот, когда он, рисуясь, рассказывал про свои похождения и похождениях своих блатных корешей. В его рассказах все они были ловкие, гордые и смелые и всегда выходили победителями над недоумками ментами. Мы млели от этих рассказов и с завистью смотрели, как Клям небрежно доставал пачку папирос «Беломорканал» или «Казбек», а иногда «Герцеговина Флор». Тогда он говорил: «Закурим Сталинских!» Мы с завистью смотрели, как он угощал ребят постарше, и они закуривали, совсем как взрослые, чуть щурясь от дыма, часто сплёвывая набегающую слюну и, время от времени, стряхивая пепел. Нам тоже хотелось, но нам никто не давал.

-Кольк! Дай покурить! – канючил Шурик или как его звали на улице Чуркин. Чуркин мой друг, ему седьмой год, он плотный, как боровичок, с круглой стриженой головой и вечными цыпками на босых ногах.

-Цыц, малявка! – Клям ловко метра на два цыкнул слюной через передние зубы. Пустить струю слюны таким образом, через щель в верхних резцах, да ещё и попасть куда-нибудь, о, это было шиком, нам недоступным! Мы подолгу тренировались, старательно цикая и оплёвывая себе бороды  и пупки. — Ты, сявка, ещё и папиросы во рту не держал, а туда же, продукт портить!

-Кольк, а Кольк! Ну,  чё, те жалко, да? Не жидись.

(«Не жидись» вовсе не было связано с евреями, все знали, что их иногда жидами кличут, однако это словечко выражало только высшую степень скаредности, жадности, себялюбия, эгоизма и т.п. Тот, кто жидится это плохой товарищ и вовсе не друг).

-Клям, ты чё, так с папиросой и родился? – сказал один из Колькиных приятелей – Тоже ведь когда-то первый раз попробовал, дай пацанам, пусть пробуют.

-Это девки пробуют, — важно сказал Клям – Ладно вот вам на всех.

Он ловко выбил из пачки «беломорину», протянул её Чуркину. Тот неловко взял папиросу, старательно смял мундштук, как это делали старшие пацаны и сунул папиросу в рот.

Я подумал «Клям сказал на всех, значит и на меня тоже! А ещё на Вовку-Фарого (потому, что в очках, как в фарах), на Вовку-Розю (потому, что фамилия Розин, и ещё потому, что рот всегда приоткрыт и из носа вечная сопля высверкивает), на Витьку-Грешного (потому, что фамилия его Грешнов)».

Клям чиркнул бензиновой зажигалкой и протянул Чуркину огонёк. Чуркин стал неумело прикуривать под одобрительные возгласы и смех больших пацанов.

-Ты тяни, тяни в себя, шибче тяни!

Чуркин втянул воздух в себя, папироска затлелась, закурился дымок и устремился густой струёй в груд. Чуркин закашлялся, но не подал виду и начал быстро, быстро втягивать дым в рот и выпускать его.

-Э, нет! Так не пойдёт добро переводить, ты в себя вдыхай, затягивайся!

Но Чуркин выдохнул дым и, вытирая нос и слезящиеся глаза, протянул папиросу Грешному. Грешный видно уже пробовал курить, он раза два-три втянул в себя и выпустил дым и протянул папиросу следующему. Я очень боялся, что моя очередь будет после Рози с его соплями и поспешно ухватился за папиросу. Так состоялось моё грехопадение и в мой рот попала первая в жизни папироса. Сколько их было потом за почти 20 последующих лет, но эта, обмусоленная детскими губёнками, была первая. И я её запомнил, ещё как запомнил!

Был тихий вечер догорающего августовского дня, когда солнце уже скатилось за горизонт, но было ещё, по дневному, светло. Воздух припахивал разогретой пылью, пожухлыми травами, откуда-то потягивало дымком и навозом. На окраине города многие в лето держали свиней, кур, а кто и коз или корову. Вечернюю тишину нарушали только ребячьи голоса, да изредка собачье  взлаиванье.

Я смело сунул папиросу в рот и, памятуя наставления старших ребят, бодро всей грудью втянул в себя папиросный дым. Боже, что тут началось! У меня перехватило дыхание, из глаз брызнули слёзы, из носа потекли сопли, а всё моё тельце начало сотрясаться от конвульсивного кашля. Я кашлял, задыхался и кашлял! И это продолжалось, как мне показалось, целую вечность. Я был самый маленький, но меня принимали, как своего, несмотря на возраст, я был уже грамотен и много читал, а потому на фоне нашей уличной шпаны отличался тем, что многое знал и умел рассказывать. У меня была хорошая память и благодаря занятиям с  бабушкой Соней, отцовой мамой, эта память развилась. Бабушка заставляла меня многое учить наизусть и приохотила меня к чтению. Эта любовь к чтению книг осталась у меня на всю жизнь. Спасибо тебе, баба Соня! Пацаны с удовольствием слушали в моём пересказе сказки и разные истории, которые я вспоминал из прочитанных книг, из рассказов взрослых, из радиопередач. Аудитория была благодарной и не могла меня уличить в неточности изложения или приукрашивании. И я давал волю своей фантазии напропалую! Пацаны меня за это любили и, как теперь сказали бы «крышевали», то есть заступались за меня во всех уличных передрягах с пацанами с соседних улиц.

Одно мне трудно было, это использовать в своей речи матерщину, которая бытовала на улице, как второй или даже как первый родной язык. Я, как все, пользовался нецензурщиной, но где мог избегал её, особенно в своих россказнях. И было очень смешно, когда кто-нибудь из пацанов пытался что-нибудь спросить или, находясь под впечатлением услышанного, сам пересказать, своими словами, пересыпая речь матюгами. Пацанам тоже это было очевидно и все смеялись, а когда я начинал рассказывать и тоже пытался материться, то меня обрывали:

—          Мишка, ты давай без этих, ты давай по-своему!

А один пацан так выразился, и всем это очень понравилось:

-Ты, Мишк, давай рассказывай, как радио! По радио-то ведь не лаются!

Итак, я закашлялся, но никто надо мной не засмеялся. Наоборот все стали сочувственно что-то говорить, подбадривать. Уличные ребячьи сообщества очень специфичны. Пацаны могут быть весьма жестокими, даже безжалостными, если кого невзлюбят, но, в то же время, могут быть по настоящему заботливыми. И ещё, если ты как все, или почти как все, но у  тебя что-то не получается, то тебе помогут стать как все.

-Ты, Михуил, зря сразу взатяг, надо полегоньку, – сказал Клям – я в первый раз тоже чуть не задохнулся, тем более что курнул цигарку-самокрутку и не с махрой, а с самосадом!

Мне было лестно, что вот видишь и Клям кашлял, значит я  не слабак какой-то, я как все!

— А со мной такая херня приключилась, когда я первый раз водяры хлебнул. Из всех дыр полезло, только что не из жопы! – это Вован, пацан лет 12-ти с перебитым и неправильно сросшимся носом. — Когда водку пьёшь, глотай сразу и дыхалку задержи и сразу выдохни

Пацаны хохотали, хлопали меня по спине и вспоминали, как у кого было в первый раз.

А я прокашлялся, проплевался, утёр слёзы и сопли и сделал для себя вывод, курить не очень приятно, даже противно, но престижно, и, умеючи, можно избежать неприятностей, и ёщё: при случае надо попробовать водки, но с умом.

После этого первого раза курение стало обычным, повседневным делом. Курить мы научились быстро. Но вот, где достать курево, было проблемой! Мы, мальцы стреляли курево, где могли. «Стрелять» курево было сложно: по нашему малолетству нам никто не давал. И наше: «Дяденька, дай закурить!» Вызывало в ответ в лучшем случае: «Губы оборву!» Но бывали и такие, что давали. Так что канючить закурить имело смысл, однако «ноги надо было держать наготове», чтобы удрать без потерь. Чаще всего делились пацаны постарше. А здесь срабатывал другой подход: «не дай закурить, а оставь малость!» И нам доставались  обмусоленные окурки — «бычки». Вообще, бычки были предметом поисков, сбора, сортировки  и использования. Это бычки от папирос, «цигарок» (самокруток) или «козьих ножек», потому что сигарет почти не было. Цигарку делали из полоски бумаги (газеты),в которую закручивалась щепоть табака, махорки или самосаду. Козью ножку крутили тоже из полоски бумаги, но так, чтобы получилась коническая трубочка типа кулёчка или фунтика, в широкую часть которой насыпали табак, а узкую часть перегибали пополам и брали в рот. «Козья ножка» действительно напоминала ногу козы, где изгиб выступал в роли коленного сустава. Самосад — крепчайшее зелье, которое изготавливали колхозники из выращенного на своем огороде табака или махорки (разновидность табачного растения). В зависимости от пристрастий изготовителя, самосад мог быть и крепчайшим, и «полегше», а иногда и очень душистым. Для этого в рубленную табачную массу добавляли листья разных растений, например донника.

(Я уже много, много лет не курю, но мне до сих пор памятен необыкновенно ароматный дымок самосада, каким он мог быть на свежем, особенно морозном  воздухе. Особенно когда к нему примешивался запах сена, навоза, лошадиного пота и овчины – этот непередаваемый букет которым можно было наслаждаться во время поездки зимой на санях по скрипучему снегу! И я всегда ждал, во время поездки с отцом, когда же он закурит. Не менее приятно пахнет табачный дымок в кабине грузовика, когда к запаху табачного дыма примешивается запах бензина, выхлопных газов и кожзаменителя сидений. Ну, это так, к слову, мои подобные личные впечатления могут кому-то показаться странными…)

Ценились  «бычки», у которых было много недокуренного табака. Цигарки и козьи ножки мы «раздербанивали», высыпали из них табак и делали свои самокрутки. А бычки от папирос просто докуривали. Вопросы гигиены нас мало волновали. У папиросы бумажный мундштук сминался дважды в перпендикулярных плоскостях и мы просто отрывали по сгибу изжованный конец мундштука, считая, что теперь можно безопасно докуривать. Но после одного случая мы перестали  собирать все бычки подряд. Оказалось, что некоторые курильщики, чтобы затушить папиросу пускают в мундштук слюну, которая, промачивая табак окурка, гасит огонь. Однажды впереди шёл дядя и бросил такой окурок, он ещё дымился, когда я его подхватил и сунул в рот, но тут же почувствовал, что рот мой наполнился холодной, липкой, вонючей массой – слюной этого дядечки! Меня чуть не вырвало, я долго отплёвывался и вытирал язык рукавом рубашки. Пацаны смеялись, но как-то сочувственно: оказалось, что кое-кто из них тоже попадался таким образом. Такие окурки мы называли заминированными и научились их отличать по желтовато-грязному цвету.

Большой проблемой было, чтобы дома не обнаружили твоего курения. В старообрядческих семьях курящих не было, моя бабушка и мама выросли в такой семье. Поэтому дома у нас не курили, отец вынужден был выходить на улицу, или, когда топилась печка, садиться рядом с топкой, чтобы табачный дым сразу туда вытягивало из комнаты. Конечно, бабушка всё это терпела, но всегда неодобрительно крутила носом: «Ох уж эти табашники!» Обоняние у бабушки было изощрённым и ненавистный «табашный дух» она за версту чуяла. Мне приходилось напрягать всю свою фантазию, чтобы каждый раз правдоподобно объяснить, почему от меня «разит табачишшем». Мне почему-то казалось, что от меня не будет пахнуть, если курить не затягиваясь. Может быть это, а может и то, что отношение в семье к курению было крайне отрицательным, и то, что отец относился к этому уважительно, я не стал фанатичным курильщиком в детском и подростковом возрасте. И только в старших классах и в студенческие годы я пристрастился к курению довольно основательно.

На проспекте Кирова (бывшей Немецкой улице) находился маленький, но очень уютный магазинчик, интерьер которого выполнен был из расписного лакированного под Хохлому и Палех дерева и очень напоминал внутренность шкатулки или табакерки. В магазине всегда стоял специфический аромат дорогих табаков, а на прилавках-витринах располагались чудные курительные принадлежности. Я любил бывать в этом магазине, любоваться трубками, мундштуками, зажигалками, пепельницами. Любил рассматривать табачный ассортимент в ярких красочных упаковках, хотя мало что мог позволить себе купить из-за высокой цены. Мне, как и большинству людей, были доступны «Беломорканал» и разного рода мелкие папироски типа «Волна», которые мы называли гвоздики. «Беломор» мы привычно называли «Белый мор», что, по сути, было недалеко от истины. Папиросы «Беломор» были любимой маркой Всеволода Васильевича.

 

Пачка самых известных и массовых папирос.

 image003

Курить «Беломор» было довольно престижным, поскольку стоили папиросы недешево. В войну главными потребителем «Беломора» был офицерский состав и высокооплачиваемая  интеллигенция. В среде которой  курить «Беломор» являлось хорошим тоном. В послевоенное время  «Беломорканал» стал ещё более популярным в СССР из-за достаточно низкой цены.  Кстати, «Беломорканал» был своего рода первый в мире GPS-навигатором. По этому поводу  существовало  огромное количество баек и легенд. Например, что советские лётчики могут летать, легко ориентируясь лишь по карте на пачке «Беломора»!

Из сигарет покупались «Прима» и «Махорочные» — название говорит само за себя. Но здесь продавались и сигареты с золотым обрезом «Ява» и «Друг» с очаровательной лайкой на коробке. Из папирос хорошо помнятся знаменитый «Казбек» с Кавказскими заснеженными вершинами и верховым джигитом на коробке. Бытовало мнение, что рисунок на пачке утверждал лично сам  Сталин.

 

Коробочка с знаменитыми папиросами .

 image005

Это тот самый «Казбек», про который в кинофильме «Два бойца» пел знаменитый артист Марк Бернес в песне об одессите Косте-рыбаке (…в ответ, достав «Казбека» пачку, сказал ей Костя с холодком… и так далее). Так что достать «Казбека» пачку это было престижно, это был показатель статуса и социального положения человека. Такие папиросы входили в офицерский паёк. Здесь же продавалась в чёрно зелёных пачках с золотом «Герцеговина Флор» — сталинские папиросы, которые он курил разламывая их, разминая табак и набивая его в свою знаменитую трубку. Здесь же были различные трубочные табаки. Нам всё это было любопытно, и мы иногда в складчину покупали дорогое курево, чтобы  попробовать и тоже приобщиться. А потом это стало проще: кому-то пришла в голову счастливая мысль – продавать дорогие папиросы, сигареты и сигары по штучно. И попробовать приглянувшуюся продукцию уже не было проблемой, что мы и делали…

 

Любимые папиросы (точнее любимый табак) И.В. Сталина

 image007

(Здесь я хочу отметить любопытный факт: всё, что так или иначе связано с грехом, обязательно рядится в яркие краски и привлекательно на вид. Сколько труда и отличных материалов талантливо расходуется на то, чтобы сделать грех привлекательным и соблазнительным! Табачная, вино-водочная продукция, товары секс индустрии  всегда, во все времена,  выглядели кричаще, заманчиво:  купи, приобрети, воспользуйся!)

А к  окончанию института у меня даже появилась трубка – мне её подарили на 20-ти летие.

 

 

 

Так выглядел мой подарук – трубка «Мефистофель»

 image009

Ну во первых, трубку курил отец, а во вторых мне казалось, что трубка будет работать на мой имидж: молодой инженер, да ещё с трубкой в зубах!  К курению я пристрастился. Мне нравилась трубка с вырезанной на чубуке головой Мефистофеля, нравился кисет с душистым, медвяно пахнущим табаком «Золотое руно», нравился сам процесс раскуривания трубки, скорее похожий на ритуал, чем на простое курение.

Однако в глубине моего сознания отложилось, что папа рано, в 49 лет, умер от рака лёгких и что курение не последняя причина его тяжёлого, смертельного заболевания. У меня всегда было подспудное ощущение несерьёзности моего увлечения курением. Да, конечно, курить нехорошо, курить надо бы бросить, и  само собой я обязательно брошу курить, но когда-нибудь, но  не сейчас, а потом, когда-нибудь…   И это, вероятно, продолжалось бы ещё много-много лет, если бы не случай, который освободил меня от пагубного увлечения табаком и никотиновой зависимости, как оказалось, навсегда!

 

Коробочка с душистым  медвянным табачком.

 image011

Слева трубка «Мефистофель», у которой отломилась длинная бородка и я её, как сумел, «поправил». Справка трубка-люлька «Шкиперская носогрейка».

 image013

Сейчас я несколько поостыл, но в детстве и молодости, да и в зрелые годы очень увлекался филателией. Собрал неплохую коллекцию марок и, надеюсь, что кто-нибудь из внучат проявит к ней искренний интерес.

Так вот, со мной в группе учился хороший мой товарищ Олег Ярославский, который не то чтобы увлекался всерьёз филателией, но время от времени проявлял интерес к выпускам, особенно коммомеративным, посвящённым каким-либо событиям или датам. Ему нравилось то, от чего исходил «аромат истории», что было утилитарно связано с какой-либо конкретикой. И вот, среди прочих своих «раритетов» он показал мне блок и две марки к нему, выпущенные в фашистской Германии в 1939 году (мой год рождения!) и посвящённые юбилею основоположников германского автостроения Даймлера и Бенца! Мне очень захотелось заиметь эти марки! Только коллекционер может понять мои настроения и страстное желание приобрести вожделенные марки! Как я просил Олега, как я его умолял, как надоедал ему с предложениями продать или обменяться. Но он был непреклонен. Однако, вода камень по капле точит, тем более что мы с ним были почти неразлучны, вместе на занятиях, вместе на подготовке к занятиям, вместе готовили курсовые проекты.  А тут уже близко окончание института, уже выбраны темы дипломных проектов. Тему мы выбирали вместе и она была у нас общая: это перевод на газовое топливо двигателя. Только у меня был двигатель карбюраторный, а у Олега – дизельный. Так что и над дипломными проектами мы работали вместе.

 

Вот этот блок и марки, благодаря которым я бросил курить!

 image015

 

Оборотная сторона блока.

 image017

 

Лицевая сторона блока.

image019

                                                                                                                              Карл  Бенц

 

 

image021


                                                                                                                Готлеб Даймлер

И, видимо, я его, как теперь принято выражаться, основательно «достал», и он, наконец, пообещал мне просто подарить марки и блок. Однако поставил мне, как ему казалось, невыполнимое условие: чтобы в течение месяца я бросил курить! Таким образом, мы, фактически, заключили пари.

Да, бросить курить, при стаже курильщика более 10-ти лет, было не просто, если учесть, что вокруг все курят и не очень-то этим озабочены. Более того, надо мной подсмеивались, не воспринимая наше пари всерьёз. Я уже говорил, что мы с Олегом были практически неразлучны, а в период пари – тем более! И как же Олег старался, чтобы я нарушил пари. Он постоянно при мне закуривал, смакуя весь процесс курения от прикуривания и до конца. Он всё время заводил разговор о курении и обо всём, что с ним связано.

Он нарочно старался быть ближе ко мне, так чтобы табачный дым доходил до меня. Я говорил, что это нечестно, окуривать меня, но он резонно отвечал, что уговора не было, чтобы ему не курить, как не было уговора, чтобы не курить в моём присутствии. Олег ещё подсмеивался, сравнивая меня с Алёхиным, а себя с Капабланкой. Известно, что во время матча на звание чемпиона мира по шахматам на Кубе Капабланка нарочно курил крепчайшие гаванские сигары, дым которых изрядно досаждал некурящему Алёхину. Однако, это Капабланке не помогло, и Алёхин завоевал шахматную корону чемпиона мира. Не помогли и Олегу никакие ухищрения: я выдержал искус и, по окончании договорного срока, получил вожделенные блок и марки!

Но вот что интересно, было мучительно трудно переносить вынужденный отказ от курения, особенно в первые дни, когда я с наслаждением вдыхал дым, как пассивный курильщик, везде, где только при мне закуривали. Подобная острота продолжалась примерно две недели. Потом стало легче, а к концу месяца я заметил, что мне всё равно, когда при мне закуривали, более того, мне это было даже неприятно! И такое восприятие табачного дыма сохранилось у меня по сей день. Это не значит, что после пари я никогда не брал в рот папиросы или сигареты. Случалось, я закуривал в каких-то ситуациях, особенно во время застолий, но это были эпизоды, которые доставляли мне какие-то вкусовые ощущения, иногда даже приятные, но тяга к постоянному курению пропала начисто. Я полностью освободился от никотиновой зависимости, спасибо Олегу и филателии!

Сейчас у меня хранятся, как памятные сувениры, курительные принадлежности и мой выигрыш – блок и марки, фотографии которых приведены по тексту выше.  Я думаю, что прочитав эти строки, мои потомки не будут удивляться, зачем это я, которого все знают как некурящего, храню эти вещи. И ещё может быть эта история поможет кому ни будь из них избавиться от пагубного пристрастия. Мой личный опыт свидетельствует, что это не так сложно: был бы стимул и добрая воля.
Конец

Share

В раздумьях о пережитом. Глава 14

< =глава 13

20130629-112314.jpg

МАШИНЫ ВОЕННОГО ВРЕМЕНИ

Первое моё знакомство с автомашиной состоялось не совсем удачно. Это я уже потом осознал, что подвергался смертельной опасности, когда полуторка чуть не наехала на меня в воротах под аркой нашего дома на Малой Казачьей улице. Я об этом уже рассказывал. Добавлю только, что у меня никакого испуга не было. Наоборот, было только ощущение любопытства при виде этого огромного чудовища, которое, рыча мотором и обдав жаром бензиновой гари, остановилось вплотную ко мне, дрожа всем своим железным телом от сдерживаемой мощи и нетерпения двинуться вперёд. Нет, страшно не было, и было непонятно, чего это папа так испугался и разволновался, схватив меня на руки и ощупывая со всех сторон.
А вот настоящий испуг был, когда мы с мамой на улице увидели лежащую на дороге женщину. Мама сказала:
— Смотри, смотри, женщину задавило!
Было лето. Стояла жаркая погода, так что серый асфальт как будто плавился. Я с высоты своего росточка увидел большое неподвижное тело в светлом платье, по-моему, в горошек. Головы я не видел, не видел крови, не видел рук. Меня поразили ноги, неподвижные и как-то странно подвёрнутые. С одной ноги слетела туфля и лежала рядом. Ноги были белые, но почему-то в мелких красных, цвета крови, точечках. Эти точечки были синонимом гибели. Не может быть таких точечек на живых ногах!
— Мам, а мам! – потянул я за руку маму – А почему точечки на ногах? Я боюсь!
— Тётю сбило машиной, вот и точечки, — торопливо ответила мама, — а ты не бойся,
сейчас скорая помощь приедет и тёте помогут.
— Помогут, как же! – раздался чей-то голос – Нет уж, если голову переехали, тут
никто не поможет!
Я, было, потянулся посмотреть, где голова, но мама подхватила меня на руки:
— Хватит болтать-то, несёт невесть что! – это она ответила на неизвестный голос. А
ты не слушай сынок, пойдём отсюда!
Но было уже поздно: я представил себе, как едет машина, как наезжает тёте на голову и перекатывается через неё, как через шар, а шар раздавливается и сплющивается. И я разревелся. Мама прижала меня к себе и принялась успокаивать, что это не правда, что тётя жива и голова её цела. Однако моё воображение уже работало во всю! Я вспомнил про тот случай в подворотне и понял, что подобное могло произойти со мной, что это то самое, чего испугался папа. Я представил свои неподвижные ножки на горячем асфальте и свою раздавленную голову, и плач перешёл в рыдания. Мама не знала, как успокоить и всё ругала себя, зачем она подошла со мной к месту аварии. Мало помалу я успокоился, но после этого случая в моём сознании ещё долго все аварии и все дорожные травмы ассоциировались с неподвижными ногами в красных крапинках и страшной головой. Я стал бояться автомашин и когда слышал гул мотора, то обязательно порывался куда-нибудь убежать и спрятаться. Постепенно этот страх прошёл, и прошёл как-то одномоментно, после того как папа приехал с работы на тёмно синей красивой «эмке», посадил меня на колени и прокатил по городу. Было удивительно приятно сидеть на коленях у папы рядом с шофёром и смотреть в лобовое стекло на проносящиеся мимо деревья, дома, похожих. Оказалось, что ехать на машине совсем не страшно, а наоборот, очень даже приятно. И машина не была страшной, а наоборот, очень даже красивой в своём блестевшем на солнце синем лаке и сверкающем никеле. Я был навсегда покорён мягкими сидениями, очень интересными ручками, кнопками, «баранкой», всякими там рычагами и прочим, чему я не знал названия, но что было органично необходимо машине, так как шофёр постоянно хватался то за один рычаг, то за другой и постоянно крутил руль. С того момента я «заболел» машинами.
На соседней с нами улице, которая была тупиковой в конце её, жил мой друг Толя Лебедев. Это был хороший и тихий мальчик. Хороший он был от природы, а тихий с одной стороны по складу своего характера, а с другой – потому что был хромым на левую ногу. По какой причине я не знаю, но, кажется, левая нога у него была короче. В подвижные игры он играть осторожничал. Видно было трудно ему бегать, хотя бегал он довольно шустро, но как-то смешно припадая и сгибаясь на левую сторону. Зато в тихие игры с ним было играть интересно. В машинки, там, в песочные города и крепости, в какие-то постройки. Фантазия у него была неисчерпаемая, что при моей склонности к фантазированию мне очень импонировало. И мы с ним в хорошую погоду часами заигрывались у него во дворе, так как там была настоящая песочница. А в плохую погоду мы сидели дома у него или у нас и развлекались, чем могли. Песочницу ему сделал отец. По какой-то причине дядя Коля был дома, а не на фронте, может быть «броня», то есть освобождение от призыва в армию по производственной необходимости, а может по состоянию здоровья? Но, так или иначе, а работал он много и редко бывал дома, однако песку навозил и песочницу сделал. Видно, жалел хроменького сына. И ревниво относился к тому, с кем Толя дружит, вероятно, опасаясь, как бы не обидели или не стали насмехаться. А это было вполне возможно в той примитивной и без культурной среде, в окружении которой мы жили. Дядя Коля работал шофёром и я редко его видел, и сейчас ни его, ни маму Толика даже внешне не помню, но вот машину, на которой он работал, я
вижу отчётливо перед собой. О, это была интересная машина! Много позднее, учась в институте, я делал доклад по аналогичной технике, и доклад получился интересный и живой, потому что передо мной, как живая, была в памяти дяди Толина машина. Это была полуторка — ГАЗ-АА, но от обычной полуторки она отличалась видом топлива, на котором работал её двигатель. Во время войны бензин был стратегическим продуктом, нужным фронту. Поэтому для «гражданки» бензин выделялся в мизерных количествах и его фонды были строго лимитированы. Расход бензина был одной из ответственейших статей отчётности. И те организации, которым по зарез нужен был транспорт сверх лимита на горючее, вынуждены были искать альтернативные виды топлива. Одним из альтернативных видов топлива был угарный газ. Окись углерода хорошо сгорала в бензиновых двигателях, окисляясь до двуокиси. Вопрос был только в том, где взять этот угарный газ? И выход был найден в устройстве газогенератора на машине.
Представьте себе грузовичок, у которого по бокам кабины расположены два цилиндра диаметром (50 – 60) см и высотой от подножки до крыши кабины. Левый цилиндр – это топка для беспламенного горения дров, а правый – фильтр и газгольдер, а вместе всё это называется газогенератор. В топку загружаются аккуратно напиленные сухие чурочки, которые медленно сгорают при недостатке кислорода. (Кстати, в эти чурочки было интересно играть – это что-то наподобие конструктора получалось). Образующийся угарный газ фильтруется и накапливается в газгольдере, а оттуда поступает через смеситель в двигатель. Дядя Коля должен был запасать эти чурочки, сушить их, растапливать топку и только после этого, заводить мотор на бензине, а потом переводить его на газ. Канительно? Да! Зато дёшево. Вот и получается, что загадка: может ли автомобиль ездить на дровах? Имеет право на существование: да, может! А как хорошо и тепло было прокатиться зимой в кузове, прижавшись к тёплой печке! Мы себя чувствовали прямо как Емеля из сказки «По щучьему велению»!
Кстати, в Германии, начиная с 1943 года, тоже был острый дефицит горючего. Пожалуй, даже больше чем у нас. Поэтому на дорогах Германии в то время можно было встретить легковые автомобили с подобными газогенераторными установками.
Машин было мало, но всё же они были, и время от времени проезжали по нашим улицам. Чаще всего это были «полуторки», небольшие, неприхотливые грузовички Горьковского автозавода, имевшие заводскую марку «Газ АА». Эта марка заменила фирменный знак фордовского грузовичка «Ford». Реже проезжал грузовик «ЗиС 5». Легковые машины, в основном «эмки» модель «М1», а также вездеходик «Газ 67». которых можно было чаше всего встретить в центре города. К концу войны появились трофейные машины и машины американского производства – дар союзников из Америки. Это «виллисы», «шевроле» и «студебеккеры». Очень хорошие и качественные американские машины служили верой и правдой на фронтах Великой Отечественной Войны. А затем долго трудились в России после окончания войны вначале в составе Вооружённых сил, а потом в гражданском производстве. Я это случайно знаю, как очевидец: в 1955 году я был в гостях у младшего брата моего отца Андреева Константина Васильевича в г. Новочеркасске Ростовской области. От Ростова, куда я приплыл из Саратова на дизельэлектроходе «Туркменистан», до Новочеркасска я добирался попутным
транспортом, как теперь сказали бы «автостопом». Подобрал меня и довёз до Новочеркасска на военном «студебеккере» солдат – шофёр, разбитной парнишка года на 4 постарше меня. Вот он то мне и поведал, что такими машинами укомплектован их автобатальон, и что он последний раз едет на своём грузовике, так как все «студера» передаются в народное хозяйство. Сейчас в Саратове все машины военного времени можно увидеть в музее под открытым небом на Соколовой горе.
Но вернёмся к нашим зимним забавам: мы выбирали местечко на дороге где-нибудь рядом с колдобиной, где шофер вынужден был притормозить, и мы могли бы догнать машину успеть прицепиться и прокатиться, вцепившись в задний борт наподобие мартышки. Это летом. А зимой мы за борт цеплялись уже не руками, а специальными крючками. Очень лихо было прокатиться вслед за машиной на коньках! Дело в том, что дороги практически не чистились от выпадающего снега. Снег утрамбовывался колесами машин и полозьями саней и превращался в ледяной панцирь на дороге, по которому так хорошо скользили коньки! Держишься за крючок и летишь за машиной, аж дух захватывает! Важно только во время отцепиться от борта машины, если заметит шофёр и начнёт притормаживать, чтобы поймать озорника и надрать ему уши. При таком катании пацаны частенько травмировались, а ещё попадали под колёса машины, идущей сзади. А виноват в глазах ГАИ всегда был шофёр! Вот шофера и не любили таких «конькобежцев» и задавали тем, кого поймают, изрядную трёпку. Вот только поймать шуструю пацанву удавалось редко… Кататься за машиной в одиночку было интересно, но ещё интересней было кататься целой компанией. Для этого к крючку привязывалась верёвка, которая называлась «семейка» и позволяла катить за машиной сразу целой ватаге пацанов. Самый шустрый пацан догонял машину и цеплялся крючком за борт, а — остальные хватались за «семейку». Всё бы ничего, да вот только иногда лёд на дороге истончался или разбивался колёсами машин, обутыми в цепи противоскольжения. И тогда коньки никак не хотели катиться по булыжнику. А то ещё приходилось попадать на вмёрзшие в снег лошадиные катухи или посыпанные песком или золой скользкие места, по которым коньки тоже не катились. Тут уже приходилось падать со всего размаху ничком на дорогу, а если не хочешь падать, то беги во всю прыть огромными прыжками, пока не минуешь это нескользящее место. Бывало, что падали на всей скорости и в кровь разбивали носы об обледенелую дорогу! Стоило первому, который догонял машину и цеплялся крючком за борт кузова зацепиться коньком за такое место на дороге, как падение было неизбежным. А следом за первым летели друг на друга и все остальные, кто цеплялся за «семейку». И как же проклинали мы тех жителей близлежащих домов, которые посыпали скользкие места на проезжей части! А посыпали эти скользкие места они не из вредности по отношению к катающимся пацанам, и не из любви к шоферам, а из любви к самим себе, чтобы не грохнуться на скользком месте, так как проезжая часть была и пешеходной дорогой. Вдоль домов была уйма снега, и только тропки выводили людей из калиток и ворот на твёрдую дорогу. Родители нас ругали за подобное развлечение и пугали, как могли, но это мало помогало. Запомнилась «душераздирающая» история, якобы происшедшая с одним любителем кататься за машинами, но возможно, что такого вообще не было, и взрослые просто придумали для нас «страшилку». А дело было так: один мальчик ехал за машиной, держась за крючок. Не удержался и упал, а рука застряла в ручке крючка. (Эти ручки мы делали в форме петли). Мальчика потащило за машиной, а потом он зацепился за неровность дороги, и ему оторвало руку! При некоторой доле воображения и фантазии можно было в красках представить себе эту картину. Мы и представляли и в подробностях обсуждали, что и как произошло или могло произойти. Но кататься всё равно продолжали! Однако, меры предосторожности всё же принимали: ручку крючка делали в виде узкой, сплющенной петли, чтобы рука в петлю не пролезала, а «семейку» никогда не наматывали на руку. И, насколько я помню, про подобные случаи я больше не слышал!

 Глава 15 =>

Share

В раздумьях о пережитом. Глава 13

< = Глава 12

ЦЕРКОВНЫЕ  ПРАЗДНИКИ ВСЕГДА СПРАВЛЯЛИ

    

    Интересно устроен человек! Иногда достаточно какого ни будь маленького толчка, чтобы включилась память и перед мысленным взором встали яркие картины давно минувшего, да так отчётливо, как будто всё это происходило не 50-60 лет назад, а только вчера.  Вот и в этот раз, я зашёл в Интернете на сайты, связанные с празднованием Пасхи и увидел это чудо: маленького пасхального жавороночка, который был в точности такой же, как те, которых пекла моя бабушка Катя. 

И сразу вспомнилось военное детство, друзья и соседи и церковные праздники, которых всегда так ждали. В отличие от праздников советских, церковные праздники  были яркими и запоминающимися для детей.  И, прежде  всего потому, что в то довольно скудное и голодное время церковные праздники давали детям возможность насладиться недоступными в будни вкусностями.

    Жили мы тогда на окраине г. Саратова в одноэтажном домике, скорее избе с русской печью. И вокруг были такие же дома с подворьями, сараями, хлевами и уборными. Небольшой «куток», такой замкнутый мирок, где все соседи – «шабры» — всё про всех знали и жили открыто, хотя каждый за своим забором. Жили в основном дружно, хотя иногда ругались и «полосовались» так, что крик и ругань разносились  на всю улицу. Однако, шла война, и это сближало. И все праздники встречались совместно.

    Сколько себя помню, Рождество Христово и Пасху праздновали особенно. По причине  войны жили скудно, а вот Богу молиться стали открыто. Было такое послабление от власти. Мои детские воспоминания о праздновании Рождества и Пасхи за несколько дошкольных лет слились воедино.  Я сейчас не могу вспомнить, чем отличалось празднование в том или ином году, но вот что было в них общего,  я чётко вижу перед своим мысленным взором. В результате получился некоторый собирательный образ этих праздников.

    Мои первые воспоминания о  Рождестве связано с зимой, морозом и заснеженными улицами. Зимы были морозные и очень снежные. Снегу было много и шёл он так часто, что почти каждое утро жителям, прежде чем выйти на улицу, необходимо было откопать входную дверь. Для этого лопату с вечера заносили в сени, а утром, пока снег был мягким и рыхлым, дверью снег отжимали, чтобы можно было пролезть на улицу и начинали «чистить» снег. Отбрасывали снег от крыльца, прочищали дорожки до калитки, уборной и сараев и хлева.  На улице снег никто не чистил, там протаптывались тропинки, которые постепенно углублялись и постепенно прохожие скрывались между сугробами так, что видны были шапки, да платки прохожих.  Детям было раздолье. Каждый сугроб был готовой естественной горкой, с которой ребятня скатывались кто на санках, кто на ледянке, а кто просто на  приспособленной фанерке. И понятное дело, что домой с улицы было «не загнать»! Весело было на улице,  хотя мороз лютовал! Носы прятали за шарфами, и они были всегда отсыревшими от горячего дыхания через шарф. У кого не было шарфа, тех обматывали старыми женскими платками. Вид был неказистый, зато тепло. Приходили домой в заснеженной, заскорузлой, заледеневшей одежде, которую потом сушили, и это повторялось каждый день. 

   А вот  для транспорта было мучение, по заснеженным улочкам проехать не было никакой возможности, и всё, что было жителям необходимо, приходилось доставлять домой на себе или на санках. Для этого были большие санки, изготовленные кустарями, где на широких железных полозьях закреплялась деревянная платформа. Часто можно было видеть такую картину: везёт женщина такие салазки с дровами или иной поклажей, а сверху гордо восседает ребятёнок.

    Когда снегопады прекращались, снег слёживался и покрывался настом, тогда по этой плотной корочке можно было скользит  на коньках. Лыж было мало и они почему-то не были в ходу. Коньки были разные, а вот коньки с ботинками были очень большой редкостью. «Снегурки», «дутики», «спотыкачки», даже «ножи» крепились верёвками на валенки. И если валенки были мягкие или старые, то верёвки так стягивали ноги с коньками, что ноги быстро замерзали. Порой домой приходили буквально не чувствуя ног из-за нарушенного кровообращения. Но, слава Богу, обморожений, кажется, не было.

     И вот среди зимы праздник: Рождество Христово!  Праздник Рождества Христова мне запомнился раньше, чем новогодняя ёлка. На новый год ёлка была не в каждом доме, а вот Рождество праздновали все.  Перед Рождеством бабушка Катя постилась и много молилась. А на Рождество она обязательно затевала пироги, печь которые была большая мастерица. С вечера ставилось тесто, которое бабушка ночью «выхаживала» и несколько раз «перебивала», чтобы пироги были пышными и долго не черствели. 

    Я укладывался спать пораньше, так как утром рано надо было вставать, чтобы идти с другими ребятами по домам «славить». Кто приходил раньше всех, тому «подавали» больше и чего ни будь особенно вкусненькое. Потом мы собирались у кого ни будь и хвастались, кто что «наславил» и у кого «наславленного» больше. Естественно по количеству старшие ребята нас обходили, зато по качеству малышня была впереди. Особенно ценились длинные, размером с толстый карандаш конфеты в ярких цветных обёртках с закрученными «махрами» на концах. Стучались в любой дом, в любую дверь  и радостные хозяева со светлыми улыбками запускали ребячью ораву в дом, где мы начинали «славить». Рассказывали стишки, пели песенки. Но лучше «подавали» тем, кто знал, что ни будь «божественное». Бабушка нас с моими друзьями научала:

— Как войдёте в избу,  с хозявами поздоровайтесь, если икона есть, перекреститесь на неё, а потом скажите: Богу помолимся, Христу поклонимся! Опосля этого спойте, чему я вас научила. 

   И мы так и делали, и пели:

«Рождество Твоё Христе Боже наш

Воссияй мирови свет разума,

В Нём бо звёздам служащии

Звездою учахуся Тебе кланятися.»

   Люди слушали наши детские высокие голоса, взлетавшие под низкие потолки изб с торжественными и многозначительными лицами. Все крестились, кто широко и размашисто, а кто мелко и торопливо, у некоторых были слёзы на глазах. И так хорошо было видеть всех этих празднично прибранных людей, их просветлённые лица  и слышать ласковые слова.  Так было со всеми, даже с теми, кто обычно был суров и хмур и кого мы, дети побаивались. Но только не сегодня! Получив гостинцы, мы опять низко кланялись хозяевам и говорили в знак благодарности, как учила бабушка: «Спаси Христос!»

   Мы выходили на улицу и шли к следующему дому, к следующей калитке. А за нами в дом, где мы только что были, уже заходила очередная ватажка ребятишек. Бывало, что и мы оказывались не первыми, и перед нами уже кто-то был, но всех в этот день встречали ласково и щедро одаривали. Всё это начиналось рано утром и заканчивалось где-то к обеду. После обеда «славить» уже было нельзя, к этому времени у взрослых, особенно у мужиков, терпение кончалось и их неудержимо тянуло к столу,  выпить и закусить ради светлого праздничка. И выпивали, и закусывали и гуляли, и даже напивались, но в этот день не было ни драк, ни ругани, ни мата. Песни пели и в пляс пускались, но всё как-то по доброму. Даже жившие в соседях татары не буянили и обходились без обязательной драки, сопровождавшей застолье. Их дети тоже ходили с нами и их тоже привечали. А вот в их дом мы не ходили. Ахтям и его жена Настька-хохлушка (действительно татарин и хохлушка поженились вопреки всем обычаям по большой любви) нашли выход: они ставили у крыльца своего дома стол, на который выкладывали сладости, а Ахтям с женой раздавали их ребятне в честь рождения Исы.

     Но вот праздничный день кончался, на улицах становилось тихо, огни в окнах постепенно гасли,  и жизнь затихала до утра. Перед сном бабушка любила выйти «на двор» и постоять на крылечке. В Рждественский вечер она обязательно меня одевала и брала с собой на улицу.

— Пойдём, мнучек, постоим на вольном воздухе, это перед сном пользительно.  

На крыльце она показывала на небо и говорила:

— Ты гляди, гляди на небушко. На звёзды гляди. Ни в один день, окромя Рожества, таких звёзд не увидишь. Посмотри, какие они яркие, да умытые. А как играют! Это они радуются, что Христос народился! И  запомни, что в этот день небо всегда чистое и звёзды высыпают как горох.

Мы стояли и любовались на звёздное небо, и мне казалось, что звёзды мне подмигивают и как бы ярче разгораются. 

— Баб, а звёздочки мне подмигивают,  это почему?

Бабушка,  смеясь, говорит:

— А как жа, они чать чуют безгрешную душу, чуют, что ты радуешься вместе с ними, вот и мигают! Ну, будя, посмотрели и, будя, а то совсем закоченеешь, Идём в избу, пора и на покой. Слава Богу, день хорошо прошёл и праздник справили.

 Мы шли в избу, где было тепло от жарко натопленной печки, и я ложился в свою постельку. Мне грезилось прошедшее утро, виделись друзья и наше хождение по соседям, наши прославления. Вспоминались такие необычные, такие добрые лица соседей, гостинцы. А хорошо, что есть такой праздник, хорошо, что Христос родился, что он думает и заботится  о нас: о маме, папе, бабушке, обо мне. Я начинал горячо и благодарно молиться и теми молитвами, которым меня научила бабушка и своими словами.  На глаза наворачивались слёзы, и я засыпал. Мне снились яркие звёзды, которые хитро подмигивали и говорили что-то сокровенное и невыразимо важное. А когда я просыпался, то, как ни старался, ничего не мог вспомнить, но всё равно на сердце было тепло и на душе светло и весело.

    Вторым большим праздником была Пасха. К ней готовились загодя, тем более что Пасхе предшествовал Великий Пост. Весь период поста скоромной пищи не ели, но я этого не ощущал, бабушка говорила, что младенцам, больным и тем, кто в дороге Господь «допускает» скоромную пищу. И мне бабушка стряпала отдельно и кашку, и блинчики, и ватрушки. Но вот было ли мясо, я не помню. Скорее всего, не было. Рыбу помню, особенно селёдку. Бабушка её очень любила, но за серьёзную еду не считала. Я так понимаю, селёдка в деревне, где бабушка прожила большую часть своей жизни, селёдка была покупным продуктом, а потому считалась своего рода баловством или лакомством. Когда мама или папа приносили домой селёдку, бабушка с улыбкой и, как бы извиняясь, говорила:

— Ну, вот теперь и посолиться можно!

   В самом этом слове  «посолиться», не поесть, а именно «посолиться» и крылся как бы несерьёзный по своей сути, но очень приятный  факт лакомства селёдочкой. Селёдка бывала разная: и очень солёная, и даже «ржавая» от долгого хранения. Но всё равно в условиях продуктового дефицита и карточной системы военного времени это было лакомство. Однако бывали случаи, когда в магазин завозили и отпускали по карточкам отличнейшую и редчайшую по своим вкусовым качествам астраханскую или каспийскую селёдку черноспинку,  так называемый «залом». Я с детства помню вкус этой очень жирной  сельди. Мясо было малосольное и нежное, под чёрной кожей спины находился слой буквально сладкого рыбьего жира, который стекал по пальцам, когда с кусочка сдирали шкурку. Последний раз мне пришлось поесть такой селёдки где-то на излёте пятидесятых годов.

    Итак, пост подходил к концу, и это мне запоминалось, потому что Страстную неделю бабушка заставляла поститься всех неукоснительно, включая меня.  Но мне это даже нравилось. Бабушка готовила такие вкусные вещи, что о мясной и молочной пище даже не вспоминалось. Особенно мне нравились галушки, которые бабушка подавала с отварной картошкой, и посыпала всё это жареным луком. На стол ставились солёные огурцы, солёная вилковая капуста и солёные арбузы.  Вкусно было необыкновенно!

    За время поста накапливались «лушные» перья для покраски яиц. Запасались яйца, творог,  «коровье» масло, покупался изюм, ваниль, сахар. А так же запасалась хорошая мука, предпочтительно «крупчатка». Как я теперь понимаю, это название сортов муки сохранилось ещё с дореволюционных времён, как гарантия высокого качества продукта. Запасались также «гостинцы» для ребятишек, которые будут на Пасху приходить, как и на Рождество, но уже не «славить», а «христосоваться».  

    К празднику готовились задолго. Копили конфеты, печенья, пряники. Это были «гостинцы» для ребятишек, которые на Рождество будут ходить по домам, и славить Христа. И как бы бедно ни жили люди, для такого дня детям гостинцы были обязательно.    

    Проходили Великий понедельник, вторник, среда и наступал Великий или  Чистый четверг. Для меня это было самое весёлое время. В доме всё было кувырком. Снимались все занавески, шторки, гардины, выносились во двор и выбивались половики и дорожки, раскрывались сундуки, и одежда выносилась на улицу для проветривания. Всё ненужное, что накопилось в доме, выбрасывалось. Мылись окна и полы,  чистились иконы и распятия, в лампадку заливалось свежее масло. В конце дня все отправлялись в баню. И это было самое сложное, так как помыться надо было обязательно всем и обязательно в этот день. Поэтому очередь в бане была огромная и помывка иной раз затягивалась до позднего времени. Меня чаще мыли дома, но иногда, я это помню, брали в баню. Это было обычной практикой, когда в общее помывочное отделение взрослые брали с собой  малышню. Наконец, день кончался и все умиротворённые и уставшие, но чистые и в чистом доме ложились спать, ложились все, кроме бабушки,  которая ставила тесто на куличи и жаворонки.

    Наступала Великая пятница. Этот день тоже был хлопотный и суматошный. С утра топилась большая русская печь. Мама помогала бабушке  готовить  пасху и  печь куличи. Для пасхи готовили творог со сливочным маслом, ванилью и изюмом. Тесто для куличей, сдобное и пышное, раскладывалось в куличницы, потом тесто расстаивалось и отправлялось в печку. Бабушка Катя ухватом  выставляла куличи по всему поду печи и закрывала заслонку. Постепенно душистый горячий хлебный дух  распространялся по всей избе, да такой, что слюнки текли. Пока куличи «сидели» в печи, бабушка и мама лепили жаворонков. В этом процессе участвовал и я: мне доверяли вставлять жаворонкам глазки. Я брал изюминки и вдавливал их в мягкое податливое тесто на птичьей головке. Жаворонков лепили много и раскладывали их на противни,  смазывали желтком и посыпали сахарным песком. Готовые куличи вытряхивали из куличниц и накрывали полотенцами «отдыхать». Когда куличи остывали, их верхнюю корочку смазывали взбитым с сахаром белком и посыпали крашеным пшеном. Красиво! А в это время поспевали жаворонки, их с противня бабушка стряхивала в большой таз и тоже накрывала полотенцем. Перед сном бабушка давала мне жавороночка с чайком. 

    А утром в Великую или Красильную субботу бабушка кипятила воду с «лушными» перьями и в этот отвар прямо на горячую луковую шелуху клала яйца. Яички варились вкрутую и одновременно окрашивались в красивый коричневый цвет. День проходил спокойно, всё было готово к встрече светлого праздника Пасхи Христовой.  Мы с друзьями гуляли и все были в предвкушении предстоящего «христосования». Обсуждали, к кому идти в первую очередь. Гадали, где что подадут. 

— Миша, а твоя бабушка пекла жаворонков? – обязательно спрашивал кто ни будь из ребят. Бабушкины жаворонки всем нравились. 

— Уже напекла, — отвечал я, — ещё утром.

—  Значит, опять будем играть с жаворонками и весну манить! – сказал Вовка-чурка. Фамилия у Вовы была Чуркин, вот и звали его по уличному «Чурка». Это было в порядке вещей, в этом не было обидного смысла, и Вова отзывался на прозвище как на второе своё имя. Жаворонки тем и были хороши, что ими можно было вдоволь наиграться, набегаться с ними, а потом с удовольствием съесть.

— Миш, — спросила наша общая подружка Римма Тюрникова, единственная из девчонок, живших в округе, которая всегда была среди пацанов, и редко когда играла с девчонками, — расскажи нам, что бабушка про пасху говорила и про жаворонков.

— Да вы всё и так знаете, я же уже рассказывал, отвечал я.

— Ну и что, — отвечала «Тюря», — это на прошлую Пасху было, а уже год прошёл, я уже 

   забыла, а вот  Толька-розя первый раз  с нами пойдёт «славить».

— Не «славить»,  а «христосоваться», — со знанием дела заметил Толькин брат Вовка-розя. У Розиных было четверо детей, по старшинству: Виктор, Владимир, Анатолий и Нина. И всех их называли по имени с добавлением «розя». Это было, в общем, удобно, сразу становилось понятно, о ком идёт речь.

— Ну ладно, «христосоваться»! – продолжила  Нинка, ну расскажи, Миш, что тебе трудно, 

   что ли?

Мне было не трудно, да я и любил рассказывать ребятам всё, что знал сам от взрослых, или из книжек, или что по радио слышал. Ребятишки признавали это моё умение интересно рассказывать и всегда с удовольствием слушали. И я  рассказывал всё, что мне говорила бабушка Катя про Пасху. О том, что с наступлением пасхального утра весь мир преображается. В этот день грешников в аду не мучают, а двери в рай распахнуты настежь и все, кто умер в этот день, обязательно попадают в рай, какими  бы грешниками они ни были. 

    (Это бабушкино утверждением о безусловном спасении душ людей, умерших на Пасху, удивительным образом  припомнилось мне, когда я приболел и в 30-ти летнем возрасте попал на излечение в больницу. Время  было предпасхальное, как раз шла Страстная неделя. В это время в больнице находился древний старик, который лежал тихо в коридоре и про которого все знали, что он вот-вот умрёт. И я оказался невольным свидетелем его разговора с лечащим врачом.

— Что дедушка, как Вы сегодня себя чувствуете? – с профессиональной озабоченностью спросила докторша молодая, цветущая женщина с довольно пышными формами.

— Да ты,  дочка, не переживай за меня, — тихо отвечал ей седобородый старец, я же тебе уже говорил, что со мной хлопот на этой неделе не будет. Я молюсь постоянно, и мне было видение, что до Пасхи я дотяну!

— А почему именно до Пасхи, — спросила докторша, которая училась в советском ВУЗе и к Пасхе относилась, как  и большинство людей в т о время: Пасха это отживающий обычай с крашеными яйцами и куличами.

— Все, кто умрёт на Пасху, войдут в Царствие небесное и будут в раю, — отвечал дедушка.

— И Вы верите в это? – ласково, но с улыбкой превосходства,  спросила врач.

— Как не верить! Я всю жизнь в Бога верую, и видение мне было! Беспременно до Пасхи доживу, и все грехи мои Господь мне простит! – тихим, но страстным  голосом отвечал больной.

— Надо же, — начала, было, докторша, но тут же осеклась и скороговоркой проговорив, — живите на здоровье! – отошла к другому больному. 

Дело было в Чистый четверг, а впереди были ещё Великая пятница, да суббота.  И дед тихо лежал все эти дни, а утром в пасхальное Воскресенье тихо скончался. 

— Ну, дед  добился своего, — говорил санитарка, убирая смертную постель, — теперь он святой, в рай попал. 

Оказавшаяся здесь лечащий врач, она в этот день дежурила, удивлённо сказала:

— Как он прожил эту неделю, особенно последние три дня, уму непостижимо! – и с задумчивым выражением она ушла в ординаторскую.

Свидетелем вот такой истории, перекликающаяся с рассказами бабушки, я невольно оказался. Эта история запала мне в душу и я много размышлял не только о народных верованиях по поводу Пасхи, но также о глубине веры, которая  укрепляет дух и даёт силу немощной плоти, удерживая в ней жизнь. Вот уж действительно, будет нам по вере нашей!)

  А ещё бабушка говорила, что в Светлое Христово Воскресенье вся природа радуется, а солнышко «играт»! Считалось, если солнышко «играет», «трепещется» — это к хорошей и здоровой жизни, к богатому урожаю и счастливым свадьбам, а если только чуть-чуть или не «играет» вовсе, говорили, что год плохой будет. И мы всей ватагой рано утром высыпали на улицу смотреть на солнышко. И действительно нам казалось, что солнышко не стоит на месте, а как бы мельтешит и вибрирует. Рассмотреть всё в подробностях не получалось, так как на солнце можно было бросить только быстрый взгляд, а дальше глаза слепило, и слёзы застилали взор. Но мы были уверены, что солнышко радуется вместе с нами и были этим счастливы!

   Мы всей гурьбой заходили в дом, останавливались у порога и звонко говорили «Христос Воскрес!», а в ответ слышали «Воистину Воскрес!»  Потом мы звонкими голосами пели, как нас научали наши бабушки: 

«Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ и сущим во гробех живот даровав.»  

И ещё:

«Воскресение Твое, Христе Спасе, Ангелы поют на небесах: и нас на земли сподоби чистым сердцем Тебе славити.»

   И каждому из нас давали по крашеному яичку, а также ещё чего ни будь: где конфету, где пряник, где кусок пирога или куличика. Одаривали нас в каждом доме, так как не одаривать детей считалось зазорным. А когда мы доходили до нашего двора, то бабушка или мама всем давали по яичку и по жаворонку.  Как сейчас вижу я головки этих жаворонков с маленькими клювиками и глазами изюминками, их румяные крылышки и хвостики. А ребята постарше в конце проговаривали и такую присказку:

«Открывайте сундучок, подавайте пятачок!» И им действительно давали денежку.

   После христосования  мы шли играть. Главной была игра в яйца. Яйца катали: выбирали пригорок и позволяли яичку скатываться. Выигрывал тот, чьё яичко укатилось дальше. Потом яичками «чокались», то есть стукали яичко об яичко. Выигрывал тот, чьё яичко оставалось целым. Кому доставалось особо прочное яичко, мог выиграть большое количество яиц. Такое яичко-биток высоко ценилось, и его долго хранили и съедали последним. С особенным удовольствием играли мы в жаворонков. Мы бегали по улице, подняв зажатого в ладошке жаворонка над головой, и кричали: 

«Жаворонок, жаворонок на небо лети, там Христа найди, ему поклонись и с весною воротись!» 

    И ещё так, забравшись куда повыше, мы поднимали жаворонка над головой, протягивали его к солнцу, и во всё горло распевали:

«Жаворонки прилетите, красну вёсну принесите, ведь зима нам надоела, хлеб и соль у нас поела!»

    День заканчивался уже поздно вечером, ноги гудели от усталости, а в голове роились воспоминания насыщенного событиями и впечатлениями дня. От съеденных вкусностей хотелось только пить. И я, выпив чаю, ложился спать. А на ум приходила крамольная мысль, как жалко, что завтра нельзя будет опять идти и христосоваться! Как жалко, что только в этот день, а не всегда,  люди бывают добрыми, а все двери открытыми… 

Глава 14 =>

Share

Раздумьях о пережитом. Глава 12

< = Глава 11

20130411-122138.jpg

ДЕЗЕРТИРЫ

По делам службы папа частенько выезжал в командировки. Были у него поездки в большие города и в Москву, но это редко. А вот по области он мотался чуть ли не каждую неделю. Причём выезжал он туда, где были элеваторы и большие зернохранилища. Он отвечал за сохранность хлеба от огня. Поэтому проверку противопожарной безопасности он никому не доверял. Проверял всё: документацию, инвентарь, систему мероприятий и подготовленность личного состава. Частенько организовывал учебные тревоги, чтобы проверить готовность объекта к пожаротушению и эвакуации. Такое беспокойство для подчинённых со стороны отца определялось не только его деятельным характером, но и конкретной личной ответственностью по законам военного времени. Командировки и поездки были плановыми и внеплановыми, которые отец особенно любил и частенько практиковал. И никто, кроме его начальства не знал, куда Дмитрий Васильевич собрался на этот раз, так что Саратовские друзья-приятели не могли никого из своих в районе предупредить, что Андреев едет.
Когда папа уезжал, он обычно говорил, когда примерно вернётся. И точно возвращался, допуская задержку не более, чем на сутки. Как человек военный, он во всём любил порядок и чёткость. И мама не волновалась, если он на денёк задерживался. Мы его всегда ждали и встречали с радостью, тем более, что он никогда не возвращался без гостинцев. А какие гостинцы могли быть самыми ожидаемыми в голодноватое военное время? Конечно, что-нибудь съестное, вкусненькое. Это или шматок сала, или головка масла, или баночка мёда….
И вот однажды папа, как всегда, ушёл из дома, наскоро попрощавшись. Поцеловал нас всех, а за калиткой его уже ждала пролётка, которая обычно отвозила отца на вокзал. Но в этот раз папа уложил в пролётку не только сумку с продуктами, но и ружьё. Маме он сказал, что они с Трофимычем, так звали извозчика на пролётки, едут вместе, так как это недалеко от Саратова, и ни на каком поезде туда не доедешь. Мама порадовалась, что папе не придётся ходить пешком, а от места до места он поедет на лошади. Значит, через денёк — другой папа снова будет дома. Было начало апреля, по ночам подмораживало, а днём солнышко грело во всю. Так что и тепло было, и дороги грунтовые держались. Настоящая ростепель, когда грунтовые дороги превращаются в колею, заполненную слякотной жижей, ещё не наступила. И можно было не опасаться задержки. Но вот, поди ж ты! Проходит два дня, три, четыре, а папы всё нет! Мы уже начали волноваться, и мама намеревалась назавтра пойти к отцу на работу и узнать там, может, что случилось? Однако в этот день глубокой ночью под окнами зацокали копыта и послышался шум подъезжающей пролётки. Мама бросилась к выходу. Дверь распахнулась навстречу ей, и отец просунул в открывшуюся щель свою голову с накинутым капюшоном брезентового плаща. Этот плащ был просторный и мог надеваться прямо на телогрейку или пальто и отлично защищал от ветра и дождя. Отец в поездки всегда его надевал, а летом обязательно брал с собой. Лицо отца было небритым и каким-то осунувшимся.
-Пана, — сказал он хриплым приглушённым голосом, — ничему не удивляйся и ни о чём не спрашивай. Всё потом, а сейчас открой ворота, надо загнать тарантас и распрячь лошадь.
Мама накинула на плечи свой пуховый платок и вышла вслед за отцом. Я, было, тоже кинулся к двери, но меня перехватила бабушка:
— Куды? Без тебя обойдутся! – непривычно громко и строго она осадила меня.
Я уже хотел обидеться и по привычке вступить с бабушкой в перепалку, но в это время открылась дверь и в неё вошли два человека: знакомый нам Трофимыч и молодой небритый парень с худым землистым лицом. Трофимыч правой рукой обнимал за шею парня, почти висел на нём. Левая его рука была плотно прибинтована к телу. Они прошли в передний угол и тяжело опустились на лавку. На парне была старая изрядно грязная шинель, в некоторых местах полы её были прожжены насквозь. Видимо это были следы ночёвок в лесу у костра.
— Мама, — обратился отец к бабушке, — нам завтра рано вставать, сообразите помыться на скорую руку и чего-нибудь пожевать.
Бабушка сразу захлопотала у печки (было уже прохладно и русскую печку с утра топили: готовили еду на весь день и запасались теплом на предстоящие сутки), открыла заслонку и передвинула ухватом с шестка на под внутри печи чугунки и сковородки с едой. Потом, поднатужившись, выдвинула из печки на шесток ведёрный чугун с горячей водой, который постоянно там грелся. Я понял, что папа и гости будут мыться и ужинать. Гости и папа помылись, поужинали и улеглись спать.
Утром, когда я ещё спал, папа вместе с Трофимычем ушёл на работу. А молодой парень остался. Мама сказала, что папе надо было срочно отвести Трофимыча в больницу, а самому на работу. Молодой парень, он себя назвал Семёном, сидел на кухне у стола, положив большие руки перед собой, хмурился и время от времени тяжело вздыхал. После бриья лицо у него было молодое, бледное с толстыми губами и рыжеватыми ресницами. Сам он был давно нестриженный с кудрявящимися белобрысыми волосами. Лицо типично деревенского парня, которого крепко-крепко наругали, и вот он сидит и переживает. Я тихонько прошмыгнул мимо него в сени и нашёл там бабушку.
— Баб, а это кто? – спросил я.
— Кто, кто- с раздражением сказала бабушка, — несчастный человек, дитё ишшо, а вишь что с ним приключилось?
— А что с ним?, — спросил я.
— Ничего, — ответила бабушка, — вишь человек не в себе, не замай, иди играй!
— А мама где?
— В той избе.
— Баб, я есть хочу!
— Вот и иди в ту избу, мать тебя покормит.
Напротив стоял второй наш дом – отец так и строил, один дом для нас, второй для фронтовика дяди Саши. Я пошёл во второй дом, где мама меня покормила и выпроводила на улицу гулять. После обеда, уже ближе к вечеру приехал папа на чёрной «эмке», а с ним ещё 2 человека в военной форме. Военные остались в машине, а папа зашёл в дом и вскоре вышел оттуда вместе с Семёном, который шёл впереди отца в расстёгнутой шинели, заложив руки за спину. Папа сел рядом с шофёром, а Семёна посадили на заднее сиденье между двумя военными, и машина уехала. Отец вернулся домой поздно, как сказала потом мама, почти под утро. Когда я проснулся, отец ещё спал. В этот день он на работу не пошёл, сходил только к Трофимычу в больницу, узнать, как у него дела и отнести гостинцы. Тофимыч пробыл в больнице с неделю и уехал домой, его ранение оказалось сквозным, пуля прошла сквозь мягкие ткани навылет.
За ужином папа рассказал, что с ним приключилось.
Все свои командировочные дела я решил уже на другой день, после отъезда из Саратова. Побывал зерно заготовительных пунктах, проверил состояние противопожарной безопасности, решил кое-какие кадровые и бытовые вопросы и решил, что коль скоро всё так удачно и быстро складывается, можно дать себе небольшой роздых. И мы с Трофимычем решили заглянуть к его родне в соседней деревне, там переночевать и денёк отдохнуть. Так и сделали. И всё вроде бы складывалось, как мы запланировали. Приехали мы под вечер, попарились в баньке и хорошо посидели с родственниками Трофимыча за ужином. После долгой тряски в пролётке и напряжённой работы на точках, да ещё после баньки и хорошего ужина спалось необыкновенно! Утром, хорошо отдохнувшие, мы после завтрака решили, что хватит бездельничать и собрались в обратную дорогу в Саратов. Лошадь, тоже отдохнувшая и накормленная, резво взяла с места и пролётка мягко покатилась по просёлку. Колёса катились почти бесшумно – Трофимыч ещё с вечера смазал втулки и все шарниры тавотом, благо у его родственника тракториста в сарае стояла большая банка с этим машинным маслом. Вначале дорога шла вдоль поля, на котором дружно зеленела озимь. Село стояло, как бы в распадке и дорога всё время шла в гору. Уклон был небольшой, но всё равно лошадь перешла на шаг, тем более что поля кончились и дальше мы двигались по перелеску. Колея петляла между деревьями, пахло молодой распускающейся зеленью и ещё тем весенним терпким духом оттаявших прелых листьев и древесной коры, который можно ощутить только в чернолесье. Сквозь ещё голые ветви деревьев пробивалось яркое весеннее солнце. Было тепло и тихо, хотя птичий гомон уже раздавался. Мы ехали, время от времени перебрасываясь ничего не значащими словами. Ничто не предвещало беды. И вдруг впереди сразу за крутым поворотом появилась фигура человека в военной форме с ружьём наперевес.
— Стой! – скомандовала фигура сиплым простуженным голосом.
Я было потянулся за нашим ружьём, но в это время позади раздался звонкий почти мальчишеский голос:
— Руки вверх, слезай с телеги!
Я оглянулся и увидел вторую фигуру, тоже с ружьём наперевес. Если фигура, стоящего впереди, представляла собой крепкого приземистого человека средних лет с лицом, заросшим многодневной щетиной, то позади был молодой человек со щеками, покрытыми мягким пушком. Смотрел он испуганно и, видимо, чтобы подбодрить себя громко, переходя на крик, опять скомандовал.
— А ну слазь, кому говорят!
— Не ори, тише, дурак! – послышался сиплый голос человека, стоящего впереди.
Чтобы вытащить наше ружьё не могло быть и речи. Мы сошли с пролётки и отошли в сторону.
— Кто такие, куда путь держите? – спросил старший.
— А вы кто такие и чего это балуете на дороге? – в ответ спросил я.
— Никак начальничек! – вызверился сиплый, — А ну иди сюда, да рук не опускай! А ты, Сёмка, возьми второго на мушку и сразу стреляй, если этот захочет на меня напасть.
Это был хитрый ход. Была у меня такая мысль, но я сразу же отказался от неё, так как это грозило смертью Трофимычу. Я медленно подошёл к сиплому, держа приподнятые руки перед собой. Вдруг сиплый крикнул мне :
— Стой!
Резко повел стволом винтовки в сторону Трофимыча и выстрелил. Трофимыч охнул, я повернулся в сторону Трофимыча и увидел, что он медленно оседает на землю.
— Что же ты творишь, сука! – закричал я, рванувшись в сторону сиплого, но тут же услышал как клацнул затвор винтовки, а ствол её был направлен на меня почти в упор.
— Охолонь, начальник, не боись, — со смешком ответил сиплый, — я только подранил твово ездового.
И сразу же приказал молодому:
— Сеня, ты его перевяжи, да привяжи к дереву за кустами, чтоб с дороги не видать, а потом иди сюда.
— Трофимыч, ты как? – крикнул я.
— Живой я, Дмитрий Василич, вот только руку больно и крови много.
Молодой быстро перетянул руку Трофимычу и привязал его к дереву, но так, чтобы тот мог сидеть на пенёчке. Потом подошёл к сиплому.
— Чо теперь делать – то, батя? – спросил он.
Этот батя видимо был тёртый калач, хитрый и осторожный.
— А вот мы сейчас и этого начальничка привяжем с Трофимычем рядышком. Дмитрий Васильич, кажется, — осклабился он.
Меня поставили к соседнему дереву и крепко привязали. Потом они отогнали пролётку так, чтобы с дороги её не было видно и, порывшись в ней, нашли ружьё и мешок с продуктами. Это для них оказалось самым главным. Они сразу же принялись за еду, да так, что сразу чувствовалось, что они порядком изголодались. Некоторое время слышалось только сопение и чавканье.
— Ну чисто собаки, — постанывая сказал Трофимыч, — и кто это такие на нашу голову?
— Тише, Трофимыч, скорее всего это дезертиры, видишь, форма, хоть и обтрёпанная, но военная и ружья у них трёхлинейки. Откуда они бежали, не знаю, но нас в НКВД собирали и предупреждали, что бродят по лесам дезертиры. Верховодит сиплый, а молодой у него в подчинении. Видимо убежал по дурочке или запуган был. Надо как-то с ним попытаться поговорить.
В это время насытившиеся бандиты подошли к нам.
— Батя, чо теперь делать будем? – спросил Сенка. – Куда их теперь?
— Куда? А вот как себя вести будут и какая от них польза может быть. Поглядим, а то на распыл пустить – это мы мигом! – ну, начальник, кто такие и откуда вы? – повернулся ко мне сиплый.
— Я действительно начальник, а вот вы кто? Впрочем можете не отвечать, судя по вашему виду вы дезертиры. На что вы рассчитываете? Ведь вас же поймают как пить дать и там уж трибунал не помилует.
— А ты не пугай, начальник, я пуганый. Как бы тебе самому не испугаться! – и он сунул мне под нос свой кулак. На руке у него была видна татуировка явно тюремного происхождения.
— Так ты из фартовых, хотя какой ты фартовый, если по кустам хоронишься. А молодого зачем увёл, шестёрка понадобилась? Парень-то видать из деревни, безответный, запугал наверное?
— Но, но поговори ещё начальник, никого я не пугал, мы с Сенькой кореша. Верно Сеня?
— Да, верно, — тихо и неуверенно ответил Семён.
— Ну с вами, более менее всё понятно, а мыто вам зачем? Денег у нас нет, шмотки дохлые, вот только пролётка, да лошадь, но какой навар, куда вы с ней денетесь? Винтарь вам и совсем не нужен, у вас своих два. Не берите грех на ушу отпустите нас и разойдёмся в разные стороны.
— А вы нас сразу заложите? Нет, так дело не пойдёт. Живыми вас отпускать никак нельзя, но с мёртвых проку никакого. Надо подумать.
И он придумал.
— Ты начальник, мог бы нам одёжку какую раздобыть и ксиву какую ни на есть? Вот тогда и за жизнь торговаться можно.
— Конечно, я бы смог что-то сделать для вас, но ты сам всё испортил, сам себя перехитрил: зачем стрелял в Трофимыча, кровь на себя взял. Но важно не это, ведь чтобы что-то сделать я должен вернуться вместе с Трофимычем, а как я объясню его ранение. А как он сам его объяснит? В НКВД следаки ушлые.
— Да, сказал сиплый, поторопился я маленько, да уж больно злоба у меня на вас сытых накатила.
— Сами виноваты, что вам не сытно было в части? Чего драпанули? Это тебе не с зоны бежать, это из армии, да в военное время.
— А нас на фронт формировали, всё одно подыхать. А так хоть погуляли чуток.
— Ну, на фронте не все гибнут, иначе армии уже давно бы не было, а она всё воюет и воюет. А погуляли видать классно, отощали, да завшивели, под кустами прятавшись.
— Не зли меня, начальник, а то враз в расход пущу!
Чувствовалось, что сиплый тоже трусит, сознавая своё положение, но куражится перед Семёном.
— Пойдём, Семён ещё пошарим в шарабане, сдаётся мне, что у начальничка и выпивка есть и курево.
Они отправились к тарантасу, покопались там и действительно нашли там заначенную Трофимычем поллитровку. Послышалось бульканье и опять чавканье.
— Вот ведь, гады! Добрались всё таки до пузыря. Берёг для Саратова, ведь ждут там друзья.
— Не переживай, Трофимыч, это невелика потеря, а вот если напьются и пьяная дурь в голову полезет, тогда нам не сдобровать.
Через некоторое время, послышалась ругань сиплого.
— А курева-то лишнего у них нет! Видать, они табак только при себе имеют. Давай, Сеня сбегай до начальничка, пошмонай там и тащи сюда всё, что найдёшь.
Семён подошел ко мне и начал неумело обыскивать. Я торопливо зашептал ему почти в ухо: Семён, не губи себя, Этому урке терять не чего, а ты молодой, тебе жить да любить, да детей родить. Он постарается тебя к себе кровью привязать, так что думай! А я тебе помогу. Ему нет, ему помочь нельзя, а тебе помогу.
— Ты что там копаешься? Обшмонать не можешь?
— Нашёл кисет с табаком сказал Семён, сейчас иду. Вот только у второго газетку на самокрутки возьму, а то у начальника нет, он трубку курит.
Семён мне ничего не ответил, но по ожившим и заблестевшим глазам я понял, что он всё, сказанное мной услышал. Слышно было, как сиплый и Семён курили и тихо переговаривались. Вдруг Семён громко сказал:
— Нет, я не согласен! Ты уже раз стрелял в ездового, вот и достреливай его. И начальника стреляй, а я не буду!
— Ах, ты гад! — послышался голос сиплого, — мараться не хочешь? Стрельнёшь, как миленький! А иначе я тебя сам пристрелю, как собаку. Мне такие кореша не нужны!
— А куда же нам деваться? Ну, убьём мы их, а куда денемся?
— Не боись, — уже пьяно закричал сиплый, — переоденемся в их одёжу и ближе к Аткарску, а там места родные, Хопёр, да Медведица. Ни одна собака нас не найдёт, заживём, как короли на именинах!
Через некоторое время из-за деревьев показались оба бандита. Впереди шёл Семён с нашим ружьём наперевес. Позади и чуть в стороне сиплый тоже с винтовкой, но повешенной на плечо. Чувствовалось, что он уже пьян и на взводе. Взгляд настороженный и злобный. Они подошли к нам шагов на 10 и остановились. Видимо, сиплому очень хотелось крепко повязать Семёна, повязать кровью и подчинить себе окончательно.
— Не боись, Семён, — сказал сиплый, — давай распиши начальничка, а я потом ездового уделяю.
— А чего ты не хочешь сам, чего я вперёд должен? – воскликнул Семён, — Тебе убить просто, а я не могу в людей стрелять. Я потому и убёг с тобой, чтоб в людей не стрелять.
— Это в людей стрелять тяжело, а это разве люди? Это начальничек, это такие, вот как он, и гонят нас на фронт людей убивать, да самим подыхать.
— А ездового тогда зачем убивать, он же не начальник? – спросил Семён
— Ну может, мы его и не тронем, — сказал сиплый, отступил в сторону шагов на пять и встал к нам боком, а к Семёну лицом, чтобы ему видней было, как будет действовать Семён, — давай Семён, хватит телиться, стреляй!
Семён взвёл затвор и взял ружьё на изготовку, приготовился к стрельбе.
— Ну, что, начальничек, что скажешь напоследок?
Мне было не до разговоров, на меня смотрел чёрный зрачёк ружейного ствола. В голове вихрем пронеслось: вот и всё, как глупо? Как мои без меня останутся. И ведь сделать ничего нельзя. Этот Семён по пьяни, да со страху пальнёт и всё, конец! Жизнь кончилась! Неужели Семён не расслышал, что я ему говорил? Неужели у него совсем мозгов нет? Но всё же я по возможности спокойно сказал:
— Раз мой конец пришёл, дайте мне приготовиться, помолиться перед смертью. Попросить Бога о детях моих безвинных, чтоб их Господь не оставил, о спасении своей души и ваших тоже. Не ведаете, что творите и думать не хотите.
Семён опустил ружьё:
— Пусть помолится, батя, нам спешить некуда! Он, вишь и за нас помолиться хочет…
— Не хрена ему молиться, — вызверился сиплый, — и так хорош будет.
— Стреляй, давай, если не хочешь рядом с ним лечь! – заорал сиплый и начал рвать с плеча винтовку.
Тут со словами:
— Что ж ты, гад, людям даже помолится не даёшь и мне грозишь!
Семён вскинул винтовку и, резко повернувшись к сиплому, почти в упор выстрелил ему в голову. Пуля снесла полчерепа, на талый снег брызнула кровь и серое вещество мозга. У Сиплого подогнулись ноги и он повалился на бок, продолжая держаться за ремень винтовки, которую он перед этим пытался снять с плеча. Семён бросил ружьё и, закрыв лицо руками, завыл в голос:
— Убил! Я ведь человека убил! Грех-то какой.
Он стоял, закрыв лицо руками, раскачиваясь и что-то шепча. Может молился… Мы с Трофимычем от происшедшего онемели и некоторое время молча смотрели на Семёна, на труп Сиплого, друг на друга, не веря, что мы живы и не зная, что с нами дальше будет.
— Семён, а Семён! = тихо позвал Трофимыч, — ты бы развязал нас. А то сколько времени сижу скрючившись, ноги затекли, да и по маленькому давно охота.
Видимо, тихий голос и такая простая, чисто житейская нужда Трофимыча возымели своё действие. Семён оторвал руки от лица и всё ещё всхлипывая как-о боком, чтобы не видеть труп Сиплого, подошёл к Трофимычу и начал распутывать связывавшие его верёвки.
— Господи, что же теперь будет? Что будет? Что мне делать, Господи! – причитал Семён.
— Семён, — сказал я, — ты правильно поступил, — ни о чём не жалей. Считай, что ты свой выбор сделал и спас не только нас но и свою жизнь сохранил, а мы тебе поможем. Нас двое и мы свидетели твоего поступка, Ты всё расскажешь , как было, а мы подтвердим и поддержим тебя.
Семён подошёл ко мне и тоже распутал верёвки, а я всё время продолжал что-то говорить, стараясь успокоить и отвлечь Семёна от его мыслей. Понятно, что деревенский парнишка испытал настоящую стрессовую ситуацию И его надо было постоянно чем-то занимать, чтобы не впал в истерику.
— Вот, что, Семён, иди к пролётке, укладывайся там, а мы с Трофимычем сейчас подойдём.
Семён испуганно дёрнулся:
— Я не пойду! Я пойду, а вы мне в спину пальнёте!
— Дурак ты Сеня! – подал голос Трофимыч, — ну ты скажи, какой нам резон? И где наша совесть будет? Ты нам жизни спас, а мы тебе в спину! Если опасаешься погоди, вместе пойдём Просто Дмитрий Василич не хотел, чтобы ты лишний раз на труп смотрел. Постой пока мы оружие возьмём и посмотрим, что у твоего бывшего напарника с собой есть.
Трофимыч здоровой рукой взял винтовки, а я быстренько обыскал труп. Документов никаких не было, а вот за пазухой висел кисетик, в котором были мелкие золотые вещички и пара часов. Часы во время войны были большой ценностью.
— Трофимыч, сейчас мы составим протокол и запишем всё, что на трупе изъяли, — сказаля, — кстати, Сеня у тебя тоже такой кисетик или что-то похожее есть.
Семён удивлённо смотрел на часы и золото.
— Что вы, у меня ничего нет, да и об этом я ничего не знал! Вот гад, это кода же он успел и у кого?
— Ну это ты, Сеня вспоминай, это твои показания буду, сказал я, — а сейчас идём к пролётке.
— А как же он, — мотнул головой Трофимыч в сторону трупа.
— А что он, — ответил я, оставим всё, как есть, пусть следователи работают. А нам надо всё запомнить и рассказывать всё одинаково. Сейчас доедем до ближайшего телефона и сообщим о месте происшествия. На дворе холодно, с покойником ничего не случится. Лицо я ему прикрыл, а больше делать нам ничего не надо.
Я написал протоком с описанием происшествия и места раположения события, перечислил ценности, поставили число и все трое расписались. Потом сели в пролётку и быстро покатили от этого трагического места. А дальше на переезде через железную дорогу из будки дежурного позвонили в местное отделение милиции и сообщили о происшествии и месте нахождения трупа. Дежурная по переезду, как лицо официальное, подтвердила мои слова, и мы поехали, уже нигде не задерживаясь, в Саратов. А дальше вы всё знаете.
— Мить! Страсти-то какие! – сказала мама, — а дальше-то что будет?
— Дальше суд будет, трибунал, — ответил отец, но думаю, всё будет хорошо. Вы помните, я «там» с Трофимычем долго пробыл. («Там» — это в управлении НКВД) Следователи во всём разобрались, теперь уточняют детали, а скоро и суд.
Позже папа сказал, что суд состоялся. Учли неопытность и чистосердечное признание Семёна, его искреннее раскаяние, подтверждённое соответствующими действиями и приговорил его к от правке на фронт в штрафбат. Жизнь люди ему сохранили, а дальше его Господь берёг. Он получил ранение, потерял левую руку по локоть. Кровью смыл своё преступление и был вчистую комиссован. Потом он работал в пожарной охране у отца. Парень он был здоровый, а по причине дефицита мужчин во время войны, отсутствие руки не было уж такой большой бедой для работы.
После этого случая, кроме винтовки, отцу выдали ещё и наган, с которым он не расставался во время командировок. А по ночам я иногда слышал, как бабушка молилась о чудесном избавлении от смерти моего папы, Трофимыча и о спасении души раба Божьего Семёна.
Глава 13 =>

Share

В раздумьях о пережитом. Глава 11

< =Глава 10

20130321-105623.jpg

ОРУЖИЕ В ДОМЕ

Насколько я помню, пока жив был папа и не подвергся аресту, в доме всегда было оружие. Папе по должности полагалось иметь в военное время оружие. Оружие было так же у его подчинённых в районах области. Я уже говорил, что элеваторы, зернохранилища относились к категории стратегических, режимных объектов. Элеватор- это хлеб, и этим всё сказано. Ведь хлеб во время воны – это тоже оружие, да ещё какое! У папы был наган, который он всегда носил с собой. К нагану он привык ещё со времени гражданской войны и войны с белополяками. Хотя, как комэск он мог иметь и другое, более «престижное» личное оружие, положим, маузер, но ему нравился наган за его простоту, лёгкость и надёжность. Кроме нагана в доме, под кроватью, на которой спали папа с мамой лежала, завёрнутая в тряпицу знаменитая русская винтовка трёхлинейка русского капитана Мосина. Время от времени под кроватью находило временное пристанище и другое оружие, которое отец передавал под расписку своим подчинённым. Все начальники пожарной охраны зерновых объектов входили в отряды самообороны наряду с милицией и НКВДешниками.
Папа частенько чистил своё оружие. Он при мне разбирал и собирал наган и винтовку, чистил и смазывал их. Ему нравилось это занятие. Видно было по всему, что это доставляет ему удовольствие. Папа попыхивал своей трубочкой и что-то мурлыкал про себя. Чувствовалось, что руки его автоматически делают привычную работу, а мысли его далеко. Может, он что-то вспоминал, а может, просто обдумывал какие-то свои проблемы. Он не любил, чтобы в это время его отвлекали, говоря:
— Оружие требует твоего внимания целиком и не терпит халтуры в обращении с собой, иначе оно это запомнит и обязательно подведёт тебя в самый ответственный момент.
Я старался не задавать ему никаких вопросов, и молча сидел за столом напротив, ожидая, когда папа обратит на меня внимание.
Но вот папа прервал свою работу и поправил в трубке табак:
— Что смотришь, Мишутка, интересно?
— Ага! – тут я понимал, что можно и поддержать разговор – пап, а как эта штука называется?
Тут я показал на круглую железку с дырками, похожую на диск от мясорубки, только очень толстый.
— А это, сынок, барабан. В него вставляются патроны.
— Пули?
— Нет, патроны. Патрон состоит из пули, которая вылетает из вот этого ствола при выстреле и гильзы, которая остаётся в барабане. А всего в барабан заряжается 7 патронов.
И тут начиналась целая лекция по устройству оружия и уходу за ним. Неудивительно, что вскорости, я знал устройство и нагана и винтовки. А немного позднее, научился сам разбирать и собирать его, а потом чистить с помощью шомпола и ёршиков и смазывать специальным ружейным маслом. Папа доверял мне эту работу, но потом обязательно сам разбирал, осматривал и снова собирал оружие. На моё обиженное:
— Папа, я ведь всё правильно сделал!
Он отвечал, потрепав меня рукой по волосам:
-Я вижу, что правильно. Но запомни, что оружие, укладку сидора (солдатского вещмешка) и упряжку лошади всегда должен проверить сам. Сколько на моих глазах людей погибло из-за того, что передоверялись другим, или попросту ленились.
Мне нравилось возиться с наганом – он был легшее винтовки и по моим силёнкам. А вот с винтовкой было сложнее. Особенно трудно было разбирать затвор, где была мощная боевая пружина, которая никак не поддавалась моим детским ручонкам. В затворе было много деталей с интересными названиями. Особенно запомнилось название «шептало» — устройство для выбрасывания стреляной гильзы.
— Папа, а почему такое смешное название? Шептало, оно, что ли, шепчет чего? Смотри, оно похоже на губы.
— Действительно, похоже. Наверное, поэтому конструктор так и назвал это устройство. Но ты, по осторожней с затвором. Он тебе пока ещё не по зубам.
Я понимал, что «не по зубам», значит не по силам. И все же попытался поставить затвор на предохранитель. Он, конечно, сорвался и прищемил мне пальчик до крови. Папа в досаде сказал:
— Я же говорил, что это тебе не по зубам. Ты меня не послушал, теперь тебе об этом же и твоё шептало прошептало, — улыбнулся папа, так что не плачь, сам виноват.
Винтовка всегда была под кроватью. А вот наган папа носил с собой, но иногда оставлял дома в сундуке. Я знал, где наган лежит, и доставал его, и вволю щёлкал курком. Особенно интересно было смотреть, как поворачивается барабан, когда взводишь курок. И ещё мне нравился звук, похожий на треск, когда я ладошкой крутил барабан. Одно папа соблюдал чётко: патроны от оружия должны лежать отдельно. И действительно, оружие всегда было без патронов, а вот где у папы хранились патроны, я не знаю. Я брал наган, взводил курок, при этом барабан со щелчком поворачивался, и можно было нажимать на спусковой крючок, чтобы выстрелить. Наган был для меня тяжёл, и я не мог из него прицелиться, держа его в вытянутой руке, как это делал папа. Но я ложил его стволом на сгиб, согнутой в локте перед грудью левой руки и прицеливался. Это мне тоже показал папа. Я как-то при нём попытался прицелиться, но безуспешно пытался своей слабой ручонкой приподнять наган до уровня глаз. Папа засмеялся и сказал:
— Тебе с наганом надо управляться так, как будто это маузер. Вот смотри!
И он мне показал, как правильно согнуть левую руку, как уложить на неё ствол оружия, как целиться, и как стрелять, задержав дыхание, плавно нажимать на спусковой крючок.
В командировки и во все поездки в район папа брал оружие с собой. Наган всегда был при нём, а вот, чтобы он брал винтовку, этого не помню. И ещё, я никогда не видел, как папа стреляет. Один только раз слышал, но не видел. Это когда к нам полезли в сени, чтобы украсть свиной окорок, висевший на задней стене. Что у нас закололи свинью, конечно, все соседи знали. Знали также, что часть мяса, в частности окорока, хранится в сенях на стене. Это могли видеть многие из соседей, кто заходил к нам по какой-то нужде.
Мы все спали, время было позднее, почти под утро. Как говорила бабушка, самое воровское время, когда все честные люди спят. Первой услышала шум мама:
— Мить, а Мить! В сенях кто-то шумит.
Отец проснулся сразу, по солдатски.
— Тихо! Ни слова не говори, — все прислушались.
Под утро было холодно, и мама перенесла меня к себе в постель, так что я лежал в серёдке между родителями. От шевеления и разговоров родителей я проснулся и тоже прислушался. В сенях раздавался какой-то треск, будто отдирали доску. Мне стало страшно, и я заплакал.
— Тихо! – ещё раз прошептал папа – Пана уйми ребёнка!
Мама обняла меня, прижала к себе и начала что-то тихо нашёптывать, поглаживая по головке. Я не слышал, что она говорит, а только крепче прижался к ней, ища надёжной защиты. Папа тихонько встал, опустился на четвереньки и достал из под кровати винтовку. Потом вставил в магазин обойму и тихонько зарядил оружие. Где он взял обойму с патронами, я не знаю, хотя потом думал об этом и даже искал патроны. Но папа, видно, предполагал возможность таких поисков, и патроны были у него надёжно спрятаны. Папа на цыпочках подошёл к двери, тихонько снял крючок, на который входную дверь запирали на ночь. Потом резко отворил дверь, выскочил в сени и крикнул:
— Стоять! Стрелять буду!
Раздался грохот, как от падения чего-то тяжёлого и одновременно раздался выстрел. Папа передёрнул затвор и выстрелил второй раз. Ещё раз раздался шум от падения, но уже с глухим звуком. Потом раздался стон и топот убегающих. Мы вышли к папе в сени. На задней стене под самой крышей синело небо в большой щели, образовавшейся на месте оторванной доски. Доска была оторвана как раз там, где висели окорока. Отец сказал:
— Я выскочил в сени, смотрю, доска оторвана и через щель просунулась рука, ухватила окорок и тащит его. А окорок застрял в щели. Доска оказалась слишком узкой. Тут я крикнул и выстрелил в воздух сквозь щель. Сразу же передёрнул затвор и выстрелил второй раз. Рука дёрнулась и выронила окорок. Кто-то за стеной матюкнулся или застонал, и раздался шум от падающего тела. Я в первый миг даже испугался, что попал в кого-то, но тут раздался топот убегающих. Но всё же надо посмотреть, не подстрелил ли я кого на самом деле: рука уж больно подозрительно дёрнулась.
Действительно, за стеной сеней, как раз там, где были следы от падения и от топтавшихся у стены ног, обнаружились капельки крови.
Мама сказала:
— Митя, надо бы в милицию сообщить.
— Не надо. Полезли не какие-то пришлые, а свои. Кто-то из соседей. Им заявлять в милицию не резон, даже если я и зацепил кого-то.
— А если кто другой заявит, кто слышал шум и выстрелы?
— Тоже вряд ли. У нас такой околоток, что воры в милицию не пойдут, а остальные побоятся. Заявлять, это все по опыту знают, себе дороже. Потом затаскают допросами и расспросами, да ещё и виноватым окажешься.
— А как же патроны? Ведь ты же стрелял?
— Я не стрелял. Оружие сейчас почищу, а патроны у меня всегда на учёте и всегда в запасе излишек от учебных стрельб есть.
Всем уже было не до сна.
— Пана, чайку вскипяти, а я пока займусь винтовкой.
Папа, в самом деле, тут же вычистил оружие, смазал, завернул в холстину и задвинул под кровать. Потом пили чай и долго обсуждали происшествие. Утром папа взял гвозди, табуретку и пошёл за сени прибивать на место оторванную доску. К забору подошла женщина, жившая в доме напротив. Это был Мария Грешнова. Отчества её не помню, а вот прозвище её, или как её называли по-уличному, в памяти врезалось Маша-Косожопка. И в самом деле, из-за укороченной левой ноги она ходила, прихрамывая, и при этом её задница была как-то смешно наперекосяк и несколько на отлёте. Очень смешно это вихляние выглядело при ходьбе и особенно, когда тётя Маша торопилась.
— Дмитрий Васильич, говорят, к вам нынче лезли? – вкрадчиво спросила Косожопка – Вам и стрелять пришлось?
— Да что вы! С чего взяли, да и кто это успел вам сказать, когда никто ещё из домов не выходил? – весело спросил отец.
Тётя Маша смешалась:
— Да ведь слышно было!
— А что слышно было?
— Ну, выстрелы. Может, кого и подстрелили?
— Да бросьте вы, право! Это вам почудилось. Никто не стрелял и никого тут само собой не подстрелили. А вот пацаны, из озорства, пытались окорок вытащить. Вот видите, доску оторвали, а вытащить не смогли – щель узка оазалась. А мне вот теперь прибивай. Узнаю, кто мне тут работу подсуропил, уши оторву!
— И то правда, разве кто из взрослых, серьёзных людей пойдёт на такое. Не иначе, как ребятишки схулиганили!- повеселела тётя Маша.
— А вы, коли что узнаете, скажите. Ведь если острастки не дать, так от озорников житья не будет!
— Правда, правда, — зачастила Косожопка – непременно скажу, если что узнаю.
С этими словами она торопливо завихляла через дорогу к своей калитке.
— Жди, как же, она расскажет! – засмеялся папа.
— А чего это она приходила ни свет, ни заря, — спросила мама – никого из соседей не видать, а она прилупила, как не спала.
— А так и есть, не спала. Пришла выяснить, пойду ли я в милицию, буду ли заявлять. А теперь успокоилась.
— Ты думаешь, это её архаровцы?
— А кто же ещё? Иначе бы не прискакала! Видать, верно говорят: на воре шапка горит!
Сыновья тёти Маши в армии не служили и от фронта спасались в тюрьме да на зоне, куда их периодически сажали за воровство. Вот и сейчас старший, Андрей, сидел в тюрьме, а младшего, Николая, недавно отпустили на свободу. Но по всему было видно, что он на свободе надолго не задержится. В течение некоторого времени Кольки-грешного не было видно, а потом он начал появляться с перевязанной рукой.
— Вот, — всем говорила Маша-Косожопка – дрова рубил, руку поранил, да как глубоко!
Однако, жизнь в нашем кутке была почти патриархальная. Соседство было тесное, заборы низкие – всё на виду. Поэтому, несмотря на все события и взаимоотношения между взрослыми, мы, ребятня, общались безо всяких ограничений, и взрослые этому не противились. Так и мои общения с внучкой Маши-косожопки – Ритой. Мы как играли вместе, так и продолжали играть. Но вот что интересно, я не помню, чтобы я был у Риты в гостях, чтобы я бывал в их доме. А вот Рита была у нас частенько. Она была хорошая девчонка, только немного манерная. Запомнилось мне один зимний вечерок. Мы с Ритой сидели у открытой дверцы плиты, в которой весело трещали дрова, и смотрели на огонь. От горящих дров пышило жаром так, что лица наши раскраснелись. Огонь то затихал, то разгорался с новой силой. Языки пламени, как живые, перебегали по полешкам, как бы выбирая лакомые кусочки, в которые вгрызался и уже не перескакивал в другое место до тех пор, пока дерево не начинало обугливаться и темнеть. Тогда пламя начинало метаться в поисках новой пищи. Смотреть на огонь было интересно, и это мргло продолжаться очень долго: огонь буквально завораживал. В этот раз Рита пришла с очаровательным маленьким зонтиком, настоящим детским зонтиком, какого я никогда до этого не видел. Да и потом увидел только тогда, когда был уже вполне взрослым. Видимо такие зонтики в то время были большой редкостью. У зонтика была чудесная изогнутая ручка цвета слоновой кости. Я вертел этот зонтик в руках, то открывая, то закрывая его. В этот момент дрова в топке стрельнули, так бывает, если попадает сырое поленце, и один чурбачок чуть не вывалился наружу. И так тоже случалось, а для этого перед топкой был прибит в противопожарных целях лист железа. Однако, я уже знал, что этого лучше не допускать, потому что потом подхватывать горящее поленце или уголёк и запихивать обратно в печку трудно. Лучше не давать ему выпасть. А для этого рядом с топкой всегда лежала маленькая кочерга. Но у меня в руках был зонтик с чудесно загнутой наподобие кочерги ручкой. И я, недолго думая, перехватил зонтик и этой ручкой начал поправлять дрова в печке! Ой, что тут было! Ручка, как потом мне объяснили, была целлулоидной. Она вспыхнула мгновенно и начала с треском, разбрасывая искры гореть, наподобие бенгальских огней. Рядом с топкой всегда стояло ведёрко с водой, чтобы гасить выскакивающие угольки. И я мгновенно запихнул горящую ручку в воду. Она зашипела и погасла, одарив нас паром и вонью горящей фотоплёнки. Я вытащил потухшую ручку из ведёрка. Вместо изящной ручки зонтика был безобразный проволочный крючок, покрытый клочками чёрной пористой обуглившейся массы, от которой дурно пахло. Мы с Риткой ошалело посмотрели на это безобразие потом друг на друга и дружно заревели. На рёв прибежала бабушка Катя:
— Что случилось, ошкварились, — спросила она в испуге.
Но увидев в моих руках то безобразии, которое ещё мгновение назад было изящным детским зонтиком, всё сразу поняла.
— Ты зачем его в огонь совал? И как это ты удумал? Что теперь Маше скажу, чай, поди, родители Риткины кучу денег отвалили за зонт. Теперь расплачиваться за тебя придётся.
Бабушка одела Риту и, подхватив её и зонтик, помчалась через улицу во двор к Маше-косожопке. Вернулась она вскорости, а я стоял посреди комнаты, ожидая её, и продолжал реветь.
— Ну, будя, будя, — сказала бабушка входя в комнату, — чего топерь реветь, слезьми не поможешь.
— Да, — продолжал я вслипывать, — теперь Ритке достанется!
— Ничего не достанется, я всё обсказала, что Ритка не виноватая, что всё это ты наохальничал. Маша как-то легко восприняла происшествие.
И тут бабушка сказала фразу, которую я тогда не понял:
— Видно, как пришло, так и ушло, видать ей не очень хотелось, чтобы Ритка таскалась с этим зонтом.
Наверное, этот зонт тоже был из воровской добычи брательников. Когда это произошло, до отцова выстрела или после, не помню. А только после этого мы с Ритой больше не общались. Тем более, что вскорости её забрали от бабушки Маши родители и она исчезла с нашей улицы.

Глава 12 =>

Share

Михаил Андреев. Стихи

20130302-103843.jpg
О творчестве вообще и о поэтическом творчестве в частности. С Богом!
Михаил Андреев

ЖИЗНЬ МОЯ, МОИ УРОКИ
Тихонечко мотив напой.
Любой!
И вдруг лирический настрой
Возникнет сам собой!
А поэтические строки лягут
Струной звучащей на бумагу.
Слова, записанные в строки,
Отдельной жизнью заживут.
В них жизнь моя, мои уроки —
Они мой опыт понесут.
Слова мои, слова родные —
Я с ними трудно расстаюсь.
В них жизнь моя, в них дни былые,
В них радость, боль, печаль и грусть.
***

ПОЁТ, ПОЁТ МОЯ ДУША!
Природа всем так хороша —
Она так необычна:
Поет, поет моя душа,
Когда вокруг все так отлично.
Как хорошо, когда на небе
сияет ярко солнце,
Когда ни облаков, ни туч,
А если есть на небе тучи,
То солнце, как в оконце.
Красиво все и зелено,
Красиво все и мило!
Я это вижу все давно —
И в этом моя сила!
Хотелось бы,
Чтоб каждый день
Был для меня рожденьем,
Хотелось бы,
Чтоб каждый день
Был полон вдохновеньем!
Чтоб даром день не проходил —
Ни дня без строчки!
Чтоб каждый день насыщен был
И был далёк от точки!
Как хорошо все и как мило!
Хочу, чтоб это вечно было!
***

СТИХИ ПИСАТЬ И СЛАДОСТНО И БОЛЬНО
Работаю, не покладая рук.
А стих упрям, а стих упруг!
Он, как пружина завитая,
Тугая, словом, боевая!
Бойка стальное побужденье
Пружина сжата, но движенье
В её витках заключено
Ей выстрел произвесть дано!
Стихи писать и сладостно и больно:
Сталь слов упряма, своевольна!
Но у меня перо — затвор!
Я нажимаю на упор,
И строк витки уже на взводе!
Согласно боевой природе
Мой новый стих опять готов
Неумолимо поразить врагов!
***

Cetera adhunc desunt.
(Иного пока нет.)

Alles war gesagt, doch alles bleibt zu sagen!
(Всё было сказано, лишь всё сказать осталось!)
Гёте.

ДА, НЕ ПИСАТЬ Я НЕ МОГУ!

И на листе бумаги белой
Вдруг торопливое перо
Начнёт неистово и смело
Писать и злобу и добро!
Да, не писать я не могу, —
К перу тянусь, как одержимый!
От быта я в стихи бегу
И в них мечтаю о любимой!
В стихах ищу я идеал
Любви возвышенной и чистой,
Той, о которой Блок мечтал
В тумане Петрограда мглистом!
Любовь — сложнейшая проблема —
Её не всем дано понять!
Она не заданная схема
И не программа, так сказать!
И лучше не кодируй чувства
Машинным, мёртвым языком!
Здесь сфера действия искусства
С его магическим смычком!
Смычком искусства тронешь струны,
Что скрыты в глубине сердец
И поэтические руны
Сплетутся в лавровый венец!

Share

МОЯ «СЛУЖБА» В АРМИИ.

20130226-083835.jpg
Михаил Андреев
Наконец, почти весь учебный план выполнен. Зачётка заполнена почти полностью и её в конце пятого курса можно будет поменять на «корочки» (диплом). Для этого осталось сделать всего несколько записей, среди которых последние: прохождение преддипломной практики и защита дипломного проекта. Однако, на деле был ещё один должок, который в зачётку не вписывался – государственный экзамен по военной подготовке. И вот тогда действительно будет всё! Тем более, что и учебные лагерные сборы были пройдены в это лето после четвёртого курса. И теперь мы готовы к сдаче экзамена по «военке»!
Дело в том, что наш институт имел военную кафедру, а поэтому студентов в армию на действительную срочную службу из института не призывали. И это было хорошо! А плохо было то, что возможность «загреметь» на 2 года в армию постоянно висела над головой студентов, как Дамоклов меч. Стоило заведующему кафедрой полковнику Румянцеву написать бумагу в райвоенкомат, и сразу же жди повестку!
Этой своей возможностью военкафедра пользовалась очень редко, но угроза постоянно была, причём реальная. Формальным основанием для сдачи студента в рекруты была плохая успеваемость, плохая дисциплина, правонарушения и отчисление из института. И кроме этих железобетонных оснований был ещё сознательный диктат военной кафедры с требованием безусловного подчинения, выполнения всех требований кафедры и хорошая успеваемость по военной подготовке. Все мы понимали эти требования как осознанную необходимость и старались не конфликтовать с кафедрой. А если быть объективным, нам с военной кафедрой повезло: нас учили достойные люди, все участники Великой Отечественной Войны, которые имели немалый практический боевой опыт и старались нас учить так, как учили своих солдат на фронте, где халтурное обучение оборачивалось реальной гибелью и подчинённых и начальников. В общем реализовывался Суворовский принцип: «тяжело в ученье, легко в бою». Нам в мирное время идти в бой явно не светило, но в учёбе было не просто.
На кафедре почти все преподаватели были в чине полковников и имели высшее образование. Был один подполковник Мартынюк и один майор. Работа на кафедре была очень престижной, все «чёрные» полковники крепко за неё держались. ( В то время в Греции был государственный переворот. К власти пришла военная хунта, состоявшая из «чёрных» полковников – так их называли по цвету формы. И почему к нашим полковникам прилипла подобная кликуха, не знаю, но нам нравилось так их называть.) А заведующий кафедрой был для них царь и бог. Это можно было ощутить прямо физически на примере майора, который был практически на побегушках у остальных. Но он знал, за что суетится, так как должность преподавателя была полковничья, и присвоение званий у преподавателей кафедры происходило без задержки при наличии доброй воли заведующего. И действительно, пока мы учились, Мартынюк стал полковником, а майор – подполковником.
Прежде всего, мы прошли медицинскую комиссию и нас поставили на учёт в военкомате. Вот тут был курьёз: мы проходили медкомиссию при подаче документов в институт. Эта комиссия дала мне добро на поступление в институт, но освободила от занятий по физкультуре. То есть не то, чтобы освободила полностью, а рекомендовала не основную, а оздоровительную группу. Это мне здорово облегчило отношения с кафедрой физкультуры и я практически не ходил на физру, а зачёты ставились таким оздоровишкам автоматом. Это было важно, так как отсутствие зачёта по физкультуре лишало права на «жирный кусок» — так мы звали стипендию. А вот с медкомиссией при военкомате не прокатило – меня признали 100% годным! Я принял это решение комиссии молча, как данность, и не стал возникать, потому что в противном случае чего-то потерял бы на одной из кафедр. А так всё сохранилось до конца учёбы.
Занятия по военной подготовке проходили в подвальном помещении, где были оборудованы классы по общевойсковой подготовке, тактике, огневой подготовке и изучению материальной части. Мы зубрили уставы, занимались изучением тактики, изучали оружие, средства химзащиты и радиационной защиты. Наш ВУС (военно-учётная специальность) была автотракторная служба, а если точнее нас готовили как специалистов по ремонты автомобилей, тракторов и разной бронетехники. Мы должны были хорошо знать автомобиль, а в конце подготовки получить профессиональные права водителя 3 класса. Для этого кафедра обучала нас вождению на учебных машинах. И если бы мы попали после института попали в армию, то должны были занимать должности начальника ВАРЕМ (войсковая авторемонтная мастерская) или работника передвижных ремонтных заводов ПАРМ-1, ПАРМ-2, ПАРМ-3 (полковая авторемонтная мастерская различной комплектации). Эти предприятии располагались в крытых мощных ЗХИЛах и имели шикарное технологическое оборудование от собственного электрогенератора до кузни.
Тактику и общевойсковую подготовку вёл полковник Маркелов, фронтовик,
который прошёл всю войну. Маркелов, худощавый невысокого роста, всегда очень аккуратно одетый, в сапогах, начищенных до блеска. И всегда в руках прутик или указка, которыми он любил похлопывать по голенищу сапога. Запомнился как резкий и строгий преподаватель, который был удивительно добрым и снисходительным на зачётах и экзаменах. Он говорил, что двойка на экзамене – это двойка не студенту, а преподавателю: значит сам виноват -плохо учил и мало требовал.
Уставы и прочие премудрости службы были за полковником Алехновичем.
Он же проводил занятия по химзащите и радиационной безопасности. Это был поляк с интереснейшей биографией. Он служил под началом маршала Рокоссовского, а когда маршал по воле Сталина стал министром обороны ПНР (Польской народной республики), Алехнович был включён в команду министра обороны. В Польше он получил звание генерала Войска польского, но когда Рокоссовский вернулся в СССР, Алехнович тоже вернулся, трезво рассудив, что лучше быть в Союзе живым полковником, чем в Польше генералом покойником. Обстановка в Польше в те времена была очень не спокойной. У Алехновича можно было поучиться умения цепко держаться за жизнь и приспосабливаться к обстановке. Так он одним из первых преподавателей военкафедры поступил заочно на электрофак СИМСХ, здраво рассудив, что высшее гражданское образование никогда не помешает, что учиться и закончить вуз, где трудишься, будет не сложно. Тем более, что упорно ходили слухи, что военкафедру могут расформировать. А ехать служить куда-то в войска после привольной кафедральной жизни никому из полковников совсем не хотелось. Кстати, с полковником Алехновичем, студентом-заочником я встретился позже уже как преподаватель кафедры сельхозмашин. Ну, об этом я напишу позже.
Автоподготовка и материальная часть по всем этим ВАРЕмам, ПАРМам была за полковником Волошиным и подполковником Мартынюком. Он же занимался с нами правилами дорожного движения. Занятия его были конкретно-предметными и интересными. Технику он любил и это отражалось на его занятиях. Его коньком были занятия по электрооборудованию и особенно по устройству и эксплуатации аккумуляторов. Ответив правильно на вопросы по уходу за аккумулятором, можно было твёрдо рассчитывать на его благорасположение впоследствии.
Полковник Волошин впоследствии сделал науку, защитил кандидатскую диссертацию и перешёл на работу в Саратовский политехнический институт.
Вождению автомобиля нас обучали профессиональные инструкторы, опытные штатные водители военкафедры. Мне особенно повезло: моим инструктором был заведующий автопарком (гаражом) Сидоров Виктор Фёдорович. Он тоже бывший фронтовик и у него был опыт подготовки фронтовых водителей. Вот так нас и учили, как учили фронтовых водителей. Мне впоследствии пришлось работать в Учебном комбинате Главприволжскстроя, где также готовились водители третьего класса. Но нигде программа подготовки водителей не была такой полной, как на военной кафедре. Достаточно сказать, что нам не только показывали, но и заставляли практически пользоваться «горным тормозом», приспособлением для трогания автомашины в крутую гору. Я благодарен Виктору за его науку, именно он сделал из меня настоящего водителя в довольно короткий срок. Правда, как бывший армейский старшина он был себе на уме и придирчиво отбирал учеников. На меня он глаз положил сразу, так как мы с ним были знакомы с первого курса, когда я записался в мотоциклетную спортивную секцию. За Виктором была вся материальная часть секции – мотоциклы К-125-«макака», Иж-49-«ишак», М-72. Я гонял по гаревой и ледовой дорожкам, участвовал в мотокроссах по пересечённой местности и даже получил спортивный разряд. Дружба с Виктором давала возможность брать мотоциклы для своих прогулок под видом тренировок. С Виктором я отъездил положенное по программе количество часов – это называлось практические занятия по вождению. И даже больше, так как мы с ним ездили не только по утверждённому ГАИ учебному маршруту, но по всему Саратову. Ездили туда, куда говорил Виктор, брали грузы, кого-то подвозили, кого-то отвозили. Видимо это был его калым, а мне было просто интересно быть за рулём как можно дольше.
Очень интересной фигурой был заместитель начальника кафедры по учебной работе полковник Шевцов. Это была колоритная личность. Танкист, участник боёв на Халхин-Голе, потом он воевал в Испании, прошёл всю Отечественную войну и оставался цел и невредим почти до конца войны. И в самом конце войны ему крупно не повезло: во время штурма Берлина он с группой высших офицеров стоял на пригорке. И вдруг, откуда-то прилетел шальной снаряд, бронебойная болванка, которая угодила в руку полковника в районе локтевого сгиба и начисто отчекрыжила руку, так что она повисла на манжете гимнастёрки. Полковнику оказали помощь, остановили кровь, а в госпитале руку отрезали. Учитывая его заслуги, его большой армейский опыт Шевцова оставили в армии и направили для продолжения службы на военную кафедру нашего института. Это была очень деятельная натура и кафедра ему была по его масштабам тесновата. Тем не менее, он чётко организовал учебный процесс, держал высокую дисциплину и порядок. Иногда, на наш взгляд, усердствовал излишне, требуя как в военных вузах конспектирования учебного материала в нумерованные и прошитые тетради, которые хранились на кафедре и выдавались студентам только на занятиях и для самоподготовки. Его стараниями была организована огневая подготовка в Саратовских тирах, в основном в тире СГУ. (Саратовский государственный университет им. Н.Г.Чернышевского). И я даже получил третий разряд по пулевой стрельбе из малокалиберной винтовки. Впоследствии полковник Шевцов работал в нашем институте проректором по хозяйственной работе.
Конечно, в сути своей занятия по военной подготовке были довольно нудными, и воспринимались нами как обязаловка, от которой никуда не денешься. Но были и весёлые минуты. С нами занимались, сколь это было возможно по ограниченности учебного времени, ещё и строевой подготовкой. И вот во время экзаменов эта строевая подготовка учитывалась. Надо было чётко войти в кабинет, доложить преподавателю о своём прибытии, правильно подойти к столу за экзаменационным билетом и отойти от стола. Для того, чтобы шаг был чётким, старались на экзамены обувать что ни будь тяжёлое. А вот Игорёк Юрин пришёл в кедах. Вошёл, печатая шаг, усердно топая кедами. Видимо пяткам было больно, а звука не было. Не было и щелчка каблуками. Зато было другое. От двери к преподавательскому столу шла под углом ковровая дорожка. Надо было строевым шагом пройти по этой дорожке, сделав чёткий поворот. Когда Игорь попытался сделать чёткий поворот, резиновые подошвы кед зацепились за ворс ковра и Игорь грохнулся во весь рост ничком перед столом преподавателя. Это было неожиданно для всех, но Юрин помнил, что должен доложить о своём прибытии. Поэтому он не вставая приподнялся на руках и преданно глядя на опешившего полковника Маркелова, который встал со своего стула и наклонился вперёд, чтобы увидеть лежащего на полу студента, начал докладывать:
— Товарищ полковник, студент Юрин для сдачи экзамена прибыл!
Была пауза и немая сцена, Юрин лежал и ел глазами полковника. Полковник опершись на стол покраснев глядел на Юрина. Наконец Маркелов как то тихо выдохнул:
— Юрин, пошёл вон!
Игорь вскочил и бросился к двери и вслед услышал уже спокойное:
— Зайди ещё раз, и без клоунады!
Игорь вошёл повторно уже без топания и блеска, а как-то крадучись. Доложил, взял билет и сел готовится к ответу. Экзамен Маркелову он сдал, не в обычае у него было валить студентов. Но как истинный кадровый военный он не мог оставить без последствий такой прокол со строевой подготовкой. Юрин стал своим человеком на кафедре – его часто назначали дневалить. А во время лагерных сборов Игорю и ещё нескольким бедолагам в составе сводного отделения пришлось пройти курс молодого бойца по строевой подготовке под руководством служаки старшины сверхсрочника.
Итак, предстоят лагерные сборы. Что и как там будет, мы не знали. Знали только, что там мы будем сдавать вождение в полевых условиях и по результатам сдачи получим водительские права любительские или профессиональные. Прошёл слух, что мы поедем в Тоцкие лагеря, но потом это как то быстро переиграли и нас отправили в старинные, существовавшие ещё при царе гусарские лагеря под Казанью. Только по прошествии очень длительного времени стало понятно, почему нас не повезли в Тоцкие лагеря. Они были расположены в зоне испытания атомного оружия, и там была настолько высокая радиации, что молодых пацанов просто не решились туда везти. Да и наши полковники, которые отлично понимали всю опасность радиации, совсем не рвались туда и сделали всё возможное, чтобы изменить место проведения лагерных сборов. Лагерные сборы проходили не только мы, но и студенты зооветеринарного института, и студенты госуниверситета. Так получилось, что прибыли мы в лагеря утром и сразу нас взяли в работу. Студенты из других вузов сразу отделились со своими преподавателями. А нас наши полковники разбили по ротам, взводам и отделениям. Сразу назначили командиров отделений из нашей среды. Оказалось, что и командиры взводов тоже будут нашими. Ими стали армейцы, как мы их звали. Дело в том, что с нами вместе поступили в институт кадровые военные, которых Н.С.Хрущёв вытряхнул из армии. Когда он начал заигрывать с Америкой, то раздавал обещания направо и налево. Любил покрасоваться на международных трибунах. И когда речь шла о разоружении, то и здесь решили всех переплюнуть и в одностороннем порядке срочно и значительно сократили численность нашей армии. Под увольнение попало множество молодых офицеров в звании лейтенантов или старших лейтенантов, которые прослужили в войсках после выпуска из училищ по 2-3 года. У некоторых, слава Богу, ещё и семей не было. Военные же училища давали военное образование и не давали гражданской специальности. Так, окончившие танковые училища, на «гражданке» могли быть трактористами и не более. Хорошо хватило у руководства страны ума дать этим бедолагам льготу для поступления в вуз. Таким образом, в институте оказалась группа бывших танкистов.

20130226-084027.jpg

Давай закурим, товарищ, по одной…
(На фото слева автор Михаил Андреев, в центре взводный лейтенант Зубрилин, справа Валерий Агарков.)

Лейтенанты Николай Валуйсков, Николай Филиппов, Михаил Зубрилин и другие. Они и стали нашими взводными командирами. Им, кадровым офицерам, вписаться в привычную армейскую обстановку было не сложно. И нам с ними было полегче осваивать армейскую науку и практику.
Нас построили по-взводно и даже с песней повели на склад, где уже местные сверхсрочники приняли у нас гражданские шмотки, а нам после душа выдали обмундирование ХБ/БУ (солдатская форма хлопчато-бумажная, бывшая в употреблении). Бельё и форма оказались чистыми и даже по росту, а вот с сапогами была проблема – кирзачи были только больших размеров. И хорошо, если у парня размер ноги был 43 и выше, но основная масса носила обувь 40-42. Мне досталась несколько стоптанная пара сапог 42 размера. А вот некоторым попали сапоги разные: один 41, а другой 42. Ребята утешались тем, что хорошо хоть не два левых или два правых! Утешались тем, что не мы первые и не мы последние. Вспоминали Василия Тёркина из поэмы Твардовского, который тоже получил «почти что новые (сточки зренья старшины) сапоги кирзовые».
Обряжались, посмеиваясь друг над другом, и до обеда провозились с наматыванием портянок. Обучали нас солдаты срочной службы, их начальник старшина и наш старлей Зарубин. Он тоже облачился в солдатску форму, но уже был при погонах. А нам погоны выдали, но сказали, что нацепить их можно будет только после приёма присяги. Так оно и случилось через 2-3 дня, которые ушли на подготовку к этому торжественному акту. Кто был командиром роты я не помню, а комбатом нам назначили майора Занданова, невысокого роста, кривоногого и с плоским монгольским лицом. Мы его сразу окрестили и звали не иначе как «великий сын бурятского народа». Он был хороший командир, нас не притеснял и даже защищал от наших полковников.
Итак, началась лагерная жизнь. Вписались мы в неё довольно легко, так как в детстве у каждого был многолетний опыт пионерских лагерей с их организованностью и дисциплиной. Подъём, зарядка и весь распорядок дня был в порядке вещей. Несколько напрягала необходимость строем ходить в отхожее место и по команде оправляться.
Лагерь был рассчитан на прохождение общевойсковых сборов офицеров пехотинцев. Поэтому с учебным планом для студентов зооветеринарного института не было. У них были полевые занятия: взвод в обороне, атака, марш-бросок, марш на автомашинах, огневая подготовка и многое другое. Было невыразимо приятно услышать среди ночи шум и гомон, отрывистые команды и топот ног в сапогах. Отметить про себя, что «балетнокопытники» опять воевать пошли, повернуться на другой бок и опять сладко заснуть до побудки.
У студентов СГУ тоже с самого начала была определённость: Им выделили радиолокационную станцию на базе грузовика «захара» -ЗИЛ-157 с крытым кузовом. Так вот студенты должны были выкопать укрытие для РЛС с аппарелью (пологим спуском) и загнать туда машину. Половину сборов они копали это укрытие, потом закатили станцию в укрытие, полюбовались, и потом всю вторую половину сборов закапывали то, что нарыли.
А вот с нашей специализацией вначале не могли толком опеределиться: чем же нас занять. Нам, по-хорошему, нужна была бы ремонтная база и умение организовать ремонтный процесс в полевых условиях. А в наличии был только автомобильный и танковый парки с законсервированной техникой. Вот и придумали, чтобы мы произвели расконсервацию и повторную консервацию нескольких строевых автомашин. Было ещё постоянное назначение на ночное дежурство в автопарке, боевые стрельбы из автомата одиночными выстрелами и очередью, чистка «калашей», дневальство по лагерю и на кухне. И, пожалуй, всё. Были ещё политзанятия, занятия в техническом классе, подготовка к сдаче экзамена по вождению, но это всё привычно и по институту.
Дежурство в автопарке нам нравилось. Там была командирская машина ГАЗ-69, на которой был установлен коротковолновой радиоприёмник. В СССР стандартный диапазон коротких волн начинался с 24 метров и на этих волнах все передачи «из-за бугра» глушились, то есть создавались такие помехи, что разобрать было ничего невозможно. А вот диапазоны от 9-ти до 24 метров были свободны, и чистота передач была необыкновенная. Правда, иногда мешал фединг – естественное временное затухание звука, но это не мешало слушать и Голос Америки, и Свободную Европу, и Немецкую волну. Особенно было интересно слушать модную джазовую музыку, где частенько звучали мелодии группы Битлз. Мне повезло и я всласть наслушался зарубежных радиопередач. А вот позже эта лафа прекратилась: водитель машины прознал про наши прослушки и подключил умформер на корпус машины. Так что одного из дежуривших долбануло и потрясло немного. После этого мы в командирскую машину не забирались.
Правда не обходилось и без происшествий. Свободного времени всё-таки было достаточно, и мы занялись «техническим творчеством». Я уже говорил, что напрягало ходить строем по утрам на предмет «оправиться». Вот и устроили себе своеобразную канализацию в палатках. Проложили под нарами резиновые шланги под нарами, а концы шлангов вывели наверх между матрасами. Общий шланг большего диаметра вывели за пределы палаток в канавы, которые окружали каждую палатку. Было очень удобно при нужде пристроиться к концу шланга, справить нужду и спокойно спать дальше. Однако, эта лафа продолжалась недолго: как-то полковник Шевцов, который имел обыкновение обходить до побудки палаточный городок, почуял некоторое амбре и услышал подозрительное журчание в канаве. Он обнаружил шланг, выходящий из-под палатки, и вытащил на свет Божий всю нашу канализационную сеть. Мало сказать, что он был в гневе, он был в ярости! Нас подняли по тревоге, построили на генеральской линейке вдоль палаток, и мы в течении получаса выслушивали яркую речь полковника, которая была пересыпана отборным виртуозным матом. Смысл был такой, что мы сачки, сыкуны и бесстыдники, у которых нет ничего святого. Вначале он пытался выяснить, кто автор и инициатор этого сантехнического шедевра, но потом уразумел, что это плод коллективного творчества и несколько утих. Тем более, что все остальные полковники, стоявшие рядом, старались из всех сил сохранить серьёзный и грозный вид, но их так прорывало на смех. Но без последствий это не могло остаться. Нас обязали вынести все постели, проветрить, разобрать нары, вымести весь сор, опять всё собрать и застелить, а потом ещё перекопать все канавы вокруг палаток. На это ушёл весь день с перерывом на кормёжку. Этот случай имел и положительные последствия: нас перестали водить строем в уборную по утрам, а просто давали некоторое свободное время до зарядки.
Запомнилась сдача экзамена по вождении. С утра пришли в автопарк, там нас ждали пять учебных грузовиков ГАЗ-51. Машины готовили наши институтские инструкторы по вождению. Мой инструктор Виктор Фёдорович Сидоров подмигнул мне, выдал ключи и планшетку с кроками – узкой полоской карты, на которой был вычерчен маршрут, по которому следовало проехать за определённое контрольное время. Я сел за руль и запустил мотор. Мотор работает чётко, попробовал тронуть газ, мотор послушно прибавил обороты. Выпускающий отметил на кроках время и махнул рукой, можно ехать. Посмотрел на свои наручные часы – время совпадает. Дальше всё делаю по науке: выжимаю сцепление, включаю первую передачу, снимаю с ручника, плавно отпускаю сцепление и прибавляю газ. Грузовик тронулся и покатился по дороге. Перехожу на вторую, потом третью и дальше на четвёртую передачу. Прислушиваюсь, вроде всё нормально. Качусь, волнуюсь, петь хочется. Однако я настороже. Дело в том, что на всех машинах наши механики обязательно что-нибудь «химичили» так, чтобы возникла какая ни будь неполадка, которую надо было найти, устранить и приехать в конечный пункт в контрольное время. Вроде всё нормально. Может Виктор и не химичил ничего, ведь не зря же он подмигивал! С другой стороны больно уж рожа у него была хитрая и плутоватая. Нет, что то будет, вот только что? Еду, жду. Вот началось, мотор начал работать с перебоями и вдруг заглох. Пытаюсь завести, не заводится. Немного жду, опять пытаюсь запустить мотор. Ага! Завёлся! Трогаюсь, но метров через 50 мотор опять заглох. Полез под капот, проверяю контакты, искру, свечи. Ну всё нормально! Спокойно, не суетись, надо подумать. Ещё раз осматриваю двигатель. И тут меня осенило: медная трубка бензопровода прижата к выхлопному коллектору! Теперь всё ясно: в бензопроводе образуется паровая пробка и насос не проталкивает бензин в карбюратор. Паровая пробка пружинит и не пропускает бензин.

20130226-084127.jpg

Михаил Андреев и Геннадий Бухарицин
(рядовые в ХБ/БУ и почти что новых сапогах)

Трубка горячая, беру тряпку, смачиваю водой, хватаю трубку и отгибаю её от коллектора, но, в торопях, роняю мокрую тряпку на горячий стеклянный колпачок бензонасоса, и он лопается! Всё, конец, экзамен провален! И радость, нахожу бардачке клизму. Отсоединяю бензопровод от насоса, затыкаю его, а наполненную бензином клизму вешаю на «трюмо»-зеркало заднего обзора. Трубку от клизмы подсоединил на прямую к карбюратору. Мотор сразу завёлся, и я поехал дальше. Раза два подливал бензин в клизму и доехал во время! Экзамен сдал, получил похвалу за находчивость и три наряда вне очереди на кухню за порчу государственного имущества – разбитый стаканчик бензонасоса.
Во время дежурства на кухне обнаружилась интересная деталь. Мы занимались чисткой овощей и мойкой посуды. А повар из солдат срочной службы готовил. Он же готовил и чай, куда добавлял какой-то белый порошок. На наши вопросы, посмеиваясь, отвечал, что это витаминные добавки. Потом выяснилось, что это разработки советских учёных, которые подавляют либидо – половое влечение и солдатики ведут себя спокойно. И мы все дружно отказались от чая с «антиперепихнином». Однако это не спасало, повар ухитрялся незаметно добавлять этот безвкусный порошок в супы и другие блюда. Это была его маленькая месть пацанам, которые через месяц, другой будут дома, а ему до дембеля, как медному котелку, ещё служить и служить!
После сдачи Госэкзамена по военке нам было присвоено звание лейтенантов запаса. Мы получили офицерские книжки и нас поставили на учёт в военкомате уже как офицеров. На учёте я состоял до 55 лет. Периодически меня и других вызывали на сборы, мы сдавали зачёты и получали очередные звания, так я дослужился до капитана запаса. После окончания Вечернего университета марксизма-ленинизма мне в военкомате сменили ВУС и перевели в политработники. Был эпизод, когда я мог «сделать военную карьеру». Я работал директором профтехучилища ГПТУ №3. В это время СССР вёл активную войну в Афганистане, и там было много разбитой боевой техники, которая требовала ремонта. Оказалось, что катастрофически не хватает офицеров именно нашей специальности по ремонту автомобильного и гусеничного транспорта. Меня вызвали в военкомат и предложили поехать в командировку в Афган на должность директора Полкового ремзавода. Начали агитировать и прельщать, что я сразу перехожу в разряд кадровых военных со всеми льготами: внеочередное звание майора, а должность обеспечивает быстрое получение очередного звания и стаж идёт с большими зачётами в действующей армии. Это всё будет, если я дам согласие, если же нет, то меня просто призовут, как военнообязанного и поеду я капитаном, начальником какой ни будь ВАРЕМ. Дали подумать до завтра. Я был в растерянности, я знал, что военкомат это может сделать. А ехать в Афган, откуда часто приходил «груз 200» — военные гробы. Совсем не хотелось. И тут меня осенило: я же политработник! А этого добра в военкомате много. Утром я был в военкомате у военкома и обратил его внимание, что меня зря вызвали: я и по опыту работы на гражданке – преподаватель, директор учебного заведения, и по записи в учётной карточке и военном билете я имею другой ВУС, который мне сам военкомат сменил – политработник! И свершилось: меня никуда не взяли за ненадобностью. И слава Богу!

ВУС — 560201 «Эксплуатация и ремонт автомобильной техники многоцелевого назначения»

Share

В раздумьях о пережитом. Глава 10

< = Глава 9

20130205-130306.jpg

КАКАЯ ВКУСНАЯ «ПОСЫПКА»

После ареста папа был выпущен на время следствия. В НКВД у него взяли «подписку о невыезде». Надо было кормить семью, а значит, где-то работать. Папа работал. Друзья и старые связи помогли папе устроиться на работу на хлебокомбинат – фабрику Стружкина. В НКВД на его трудоустройство посмотрели сквозь пальцы. Так папа стал извозчиком и грузчиком на «хлебовозке».
Это была одноконная повозка, на телеге которой находился деревянный ящик с дверцами, запирающимися на замок. Внутри ящика была горизонтальная перегородка, выше и ниже которой располагались направляющие для деревянных решетчатых лотков. На лотки накладывался хлеб, батоны, булки или другая какая выпечка. Извозчик, он же грузчик, принимал хлебобулочные изделия строго по счёту и строго по счёту сдавал. Даже если батон переломился пополам, надо было сдать обе половины, чтобы общий счёт сошёлся.
Время было голодное, и продукты обладали весьма притягательной силой, особенно если дома было много алчущих ртов. Отец был до щепетильности честен и педантичен в своих действиях на любом посту, поэтому для него физически невозможно было что-то утаить или обмануть, обсчитать кого-то при погрузке или разгрузке. Он мог только то привезти домой, что было ему положено в виде личного питания и в виде хлебопродуктов, продаваемых сотрудникам хлебокомбината. Он мог купить буханку чёрного хлеба или один батон. Если учесть, что это было ежедневное дополнение к «отовариванию» по карточкам, то вместе с хлебной нормой по карточкам получалась существенная поддержка для семьи. Хлеб по карточкам папа тоже покупал на работе, для чего хлебные карточки мы «открепили» в местном магазине и папа «прикрепил» их в закрытом магазине хлебокомбината. Он ежедневно привозил свежий хлеб.
А ещё он привозил посыпку! Это было настоящее лакомство, какое я пробовал только лишь на знаменитом кухе бабушки Кати, который она пекла по большим праздникам или для поминок. Она вообще прекрасно пекла пироги, а кух (пирог без начинки, но с обильной посыпкой) особенно! Посыпка представляла собой очень сладкую и весьма сдобную массу в виде крошек, которую изготавливали из муки, смешанной с сахаром и маслом. Этой смесью посыпали поверхность сырого пирога, а когда он выпекался в печке, то эта смесь спекалась в виде маленьких или больших поджаренных и хрустящих крошек. Вот эти крошки и были посыпкой.
Иногда папе случалось возить по нескольку лотков с плюшек с такой посыпкой. Папа принимал и сдавал плюшки по счёту, а не по весу. А вот то, что каждая плюшка теряла несколько граммов своего веса при транспортировке, никому и в голову не приходило! Посыпка при перевозке в деревянном ящике на тряской телеге осыпалась и проваливалась сквозь решетчатые лотки на дно ящика В условиях всеобщего тотального контроля и слежки это было упущение! Вот этим обстоятельством папа и воспользовался и даже усовершенствовал процесс сбора крошек: при выгрузке папа встряхивал плюшки, а те, что были особенно густо обсыпаны, даже легонько хлопал друг об друга! А чтобы этой посыпки набиралось больше, папа позволял себе некоторые вольности: нарочно выбирал улицы с булыжной мостовой, чтобы телегу сильнее трясло, чтобы ещё больше посыпки оказалось на дне его ящика. Возвратясь вечером домой, папа сметал крошки посыпки в чистый белый холщёвый мешочек и приносил это лакомство нам. Так папа нашёл ещё один, по-моему, честный дополнительный источник продуктов для своих детей.
Как было вкусно есть эту посыпку, запивая её горячим чаем или молоком, даже просто водой. Ели мы её ложкой. Когда наберёшь в рот посыпки и разжуёшь её, то появляется ни с чем не сравнимый вкус, похожий одновременно на бисквитное печенье или пряник. Долгое время, пока папа работал на фабрике, он снабжал нас хлебом и посыпкой. Она была моим постоянным завтраком дома, а также заменяла бутерброды сестре Нине, когда она шла в школу. С того давнего детского времени я люблю вкус посыпки и всегда стараюсь покупать булочки с посыпкой, но, к сожалению, посыпки сейчас уже не та по вкусу. Скорее всего это происходит за счёт сознательного нарушения рецептуры её приготовления: поменьше сахара, поменьше жиров, поменьше ванилина и других приправ или просто разворовывания продуктов. Во времена моего детства (сталинские времена) на фабрике Стружкина такого недовложения компонентов себе позволить не могли. Можно было и срок схлопотать, если попадёшься с «сэкономленными» продуктами, а не попасться в условиях взаимной тотальной слежки и всеобщего доносительства было сложно!
продолжение следует…

Share

СУЩНОСТЬ НЕПОЗНАННОГО

20130119-152006.jpg

Человек всегда стремился к познанию нового неведомого. Господь наделил человека любопытств – этой извечной тягой к выяснению всего неведомого и непонятного. Объяснить всё таинственное таким образом, чтобы таинственное перестало быть таинственным. Неведомое и таинственное всегда приводит к недоумению и порождает страх. Но познать неведомое, объяснить таинственное человек может только опираясь на всю сумму доступных ему знаний на весь опыт, накопленный людьми или лично человеком. С этой точки зрения грехопадение это неудачный эксперимент по приобретению нового знания, попытка докопаться до сути неведомого – почему Бог наложил запрет именно на это дерево.
« И заповедал Господь Бог человеку, говоря: от всякого дерева в саду ты будешь есть, а от дерева познания добра и зла, не ешь от него, ибо в день, в который ты вкусишь от него, смертью умрёшь» Быт 2:16-17
Однако, извечна тяга экспериментатора узнать неведомое через личный опыт, а что будет если… Тем более, что нечистый в образе змея, умело играя на подобных чувствах человека, объяснял, что люди будут равными Богу в познании если поедят от этого дерева и соблазнял их этим.
«И сказал змей жене: нет не умрёте, но знает Бог, что вдень, в который вы вкусите их, откроются глаза ваши, и вы будете, как боги, знающие добро и зло.» Быт 3:4-5
Оставалось только проверить его слова, а значит поставить эксперимент, тем более, что прельстительные речи змея соответствовали, может быть неосознанным желаниям соблазняемых. Но при постановке этого эксперимента на себе исследователями была упущена важная составляющая любого экспериментатора: предварительный анализ предстоящего деяния и анализ всей суммы знаний по данному вопросу. Адам и Ева взяли только то, что им хотелось – соблазны Нечистого и свои желания, но оставили без внимания предупреждение Бога об опасности такого эксперимента.
Мы часто говорим о грехе непослушания, который привёл к таким печальным последствиям все последующие поколения людей. И дело здесь не только в непослушании, но также в гордыне, в самомнении, когда верят не авторитету, каким является Господь, а соблазнителю, ибо он предлагает информацию, которая приятна самолюбию, не так пресна и скучна, как запрет. И вместо разумного действия, которого можно было бы ожидать от Божьего творения, созданного по Его образу и подобию, мы видим поспешное и непродуманное действие с очень печальными последствиями.
Нечто подобное происходит после Адама и Евы в мире многократно. Непослушание и неверие, заложенные Адамом и Евой, их пример самоуверенности и самомнения, стремления получить больше, чем позволено Господом, сдвинули процесс человеческого познания Божьего мира и Его творений в сторону дьявольских соблазнов и наущений. Вся история человечества – это стремление к радостям мира сего, к получению знаний, которые позволяли бы получать власть и мирские блага. Начиная с холодного оружия, качество которого было доведено до совершенства в виде булатных сталей и кончая совремёнными видами ядерного оружия. Человек всегда старался превзойти ближнего своего в создании средств уничтожения ближних своих. Чем совершеннее становилось оружие, тем амбициозней становились правители, тем больше было радости князю мира сего.
Человечество пережило массу опустошительных войн, которая уносила миллионы жизней, уничтожала огромные материальные ценности, созданные трудом не одного поколения людей. И каков результат? Все амбиции правителей, волей которых создавались огромные империи, имели результатом только горе и слёзы и прерванные человеческие жизни и исковерканные судьбы. Где Карфаген и Римская империя, Чингиз хан и Македонский, Гитлер и Сталин? Где они все и многие, многие другие, и что принесли они своим народам и человечеству? Горе, горе и ещё раз горе! Всё это только на пользу лукавому, на радость ему, этому великому обманщику и лжецу.
И только тогда, когда человек обращается к Богу, Его простым и бесконечно сложным истинам, всё становится на свои места. Жизнь и деятельность человека становится нравственной и оправданной. Подобное произошло с академиком Сахаровым. Это он создатель водородной бомбы и он же великий судия своего грешного деяния. Он покаялся и громко заявил об этом всему миру. А сколько ещё ее раскаявшихся и искренне заблуждающихся учёных, которые обмануты нечистым, мнят себя благодетелями людей, и не понимают того, что они жертвы врага рода человеческого и только тешат его. И опять соблазн, гордыня, самомнение и амбициозность. Разве не это происходит с генетиками, создающими генномодифицированные продукты. Разве не является так называемая генная инженерия таким же стремлением проникнуть в Божественную тайну бытия, как в своё время было стремление проникнуть в тайну атомного ядра?
Но ведь, в конечном счёте, и физические явления, и химические процессы, и биологические изменения – это звенья одного мощного созидательного процесса Господа нашего. Нельзя по отдельно выявленным закономерностям и связям делать какие-то выводы и утверждения. Это неизбежно приведёт от эйфории воображаемого решения задачи к горькому разочарованию от полученных последствий поспешных и непродуманных действий. Однако, всегда вовсе времена люди понимали греховность своих деяний и всегда стремились прикрыться благородными целями. И, как всегда, лицемерили! Так, например, дикая разрушительная мощь атомной энергии, воплощённая в ядерной бомбе, была прикрываема рассуждениями о «мирном атоме» и тех благах, которые он принесёт человечеству. И он принёс «эти блага» в виде Чернобыля и многочисленных аварий на ядерных объектах в различных уголках мира. А ведь Господь Бог предупреждал людей прямо об опасности подобного лицемерия.
«…берегитесь закваски фарисейской, которая есть лицемерие.» Лк 12:1
Всегда и во все времена вначале создавалось оружие, а уж потом находилось какое-то прикладное мирное назначение военных открытий и изобретений.. А ведь так просто вернутся на нравственную основу, заповеданную Господом. Далеко ходить не надо. Стоит только задуматься над таким творением Господа, как космос и его бесконечность, как становится очевидной мелочность и жалкая невзрачность всех человеческих потуг и амбиций. Только вдуматься, что космос бесконечен во всех направлениях, и что там кроется в глубинах вселенной нам неизвестно и никогда не будет ведомо. Нет, не так, мы будем всё это знать, но только тогда, когда будем способны понят это, но только тогда, когда Бог позволит нам понять это. Это обязательно произойдёт. Господь прямо обещает нам.
«Ибо ничего нет тайного, что не сделалось бы явным, ни сокровенного, что не сделалось бы известным и не обнаружилось бы.» Лк 8:17
И чтобы это произошло, надо верить Господу, надо уметь ждать, быть ближе к Господу через Его Слово, через его заветы.
«…блаженны слышащие слово Божие и соблюдающие его.» Лк 11:28
И всё, что нужно человеку обязательно придёт, но только в своё время, тогда, когда Бог посчитает нужным допустить человека к знаниям, которые он сможет понять и использовать не во вред, но на пользу рода человеческого.
«Ещё многое имею сказать вам; но вы теперь не можете вместить.» Ин 16:12

Мы одиноки во вселенной —
Об этом разум говорит!
Да только зов души нетленной
Общенья жаждою горит!
До боли всматриваясь в высь
И напрягая своё ухо
Мы умоляем: отзовись!
Но небо неизменно глухо.
Немою чёрной пустотой
И бесконечностью пространства
Нам чуждой, страшной красотой
Являет космос постоянство.
Но мы его понять не в силах
Конечным разумом своим!
А кровь привычно стынет в жилах,
Благоговея перед ним.
В самонадеянной гордыне
Мы рвёмся за Земли порог!
Хотя мы с вами знаем ныне
Лишь то, что нам позволил Бог!

Пусть Господь Бог наш всех обильно благословит!

Аминь!

Диакон Михаил Андреев

Share
В соц. сетях
Рубрики раздела
Архивы